Проклятый остров

и кухонную дверь. Чтобы проникнуть внутрь, им придется поднять шум, который я непременно услышу. Войти беспрепятственно они могли только через дверь напротив меня, и я не спускал с нее взгляда, не отрываясь ни на долю секунды.
Зрение все лучше приспосабливалось к темноте. Я видел стол, занимавший чуть ли не всю комнату (оставались только узкие проходы справа и слева), прямые спинки деревянных стульев, придвинутых к столу, и даже бумаги и чернильницу на белой клеенчатой скатерти. Мне вспомнились веселые лица, все лето окружавшие этот стол, и я, как никогда в жизни, затосковал по солнечному свету.
Слева от меня, менее чем в трех футах, виднелся коридор, ведущий в кухню, и в нем, почти от порога гостиной, начиналась лестница на второй этаж. В окне различались туманные неподвижные силуэты деревьев; ни одна веточка, ни один лист не колыхались.
Но скоро жуткую тишину нарушили приглушенные шаги на веранде, такие тихие, что я не знал, воспринимаю их слухом или непосредственно мозгом. В стеклянной двери возник черный силуэт: к верхней панели приникло лицо. По моей спине пробежала дрожь, волосы на голове если не встали дыбом, то уж точно зашевелились.
Это был индеец, широкоплечий, невероятных размеров; прежде я видел таких великанов только в цирке. Казалось, какой-то внутренний источник света в моем собственном мозгу помог мне разглядеть это лицо: темное, решительное, с орлиным носом и высокими скулами, прижатыми к стеклу. Судя по тому, как двигались белки глаз, было понятно, что он обшаривает взглядом все до последнего уголка.
Добрых пять минут великан простоял, наклонив могучие плечи и прижимаясь головой к стеклу. Чуть сзади, за его спиной, покачиваясь, как дерево на ветру, маячила еще одна тень, в размерах намного уступавшая первой. Я ждал, изнывая от тревоги и напряжения, морозные токи страшного предчувствия пробегали вверх-вниз по спине, сердце то замирало, то пускалось вскачь с пугающей скоростью. Что если они слышат, как стучит мое сердце, как в голове звенит-колотится кровь? Пока по лицу струились ручейки холодного пота, я едва сдерживал себя, чтобы не вскрикнуть, завопить, забарабанить в стены, как ребенок, устроить шум — так или иначе оборвать напряженное ожидание, поторопить развязку.
Моим состоянием объясняется, вероятно, еще одна странность: попытавшись достать из-за спины винтовку и нацелить ее на дверь, я убедился, что потерял способность двигаться. Мышцы, парализованные необычным страхом, отказывались повиноваться. Вот уж поистине — мало мне было бед!

Тихонько звякнула медная ручка, дверь чуть-чуть приоткрылась. Немного погодя распахнулась шире. Неслышными шагами двое индейцев проскользнули в комнату, задний осторожно притворил за собой дверь.
Мы оказались втроем в одной комнате, я и они. Видно ли им меня, вытянувшегося в струнку и затихшего в углу? Что если они уже меня заметили? Кровь звенела в висках, как оркестровые барабаны; я сдерживал дыхание, но оно вырывалось со свистом, напоминая ветер в трубе пневматической почты.
Если сперва я напряженно гадал, что дальше предпримут индейцы, то тут у меня появился новый, и даже более серьезный повод для тревоги. Они не обменялись до сих пор ни словом и ни знаком, но явно вознамерились пересечь комнату, и для этого им нужно было непременно обогнуть стол. Если они выберут ближний ко мне путь, нас будет разделять всего лишь ладонь. Обдумывая эту не сулящую ничего доброго возможность, я увидел, как маленький — по сравнению с другим — индеец вдруг поднял руку и указал на потолок. Словно повинуясь его жесту, индеец-великан задрал голову. Я начал наконец понимать. Они направлялись наверх, в комнату над гостиной, которая до прошлой ночи служила мне спальней. Именно там на меня напал утром непонятный страх — в противном случае именно там, на узкой кровати напротив окна, я и провел бы нынешнюю ночь.
Индейцы молча двинулись вперед, к лестнице; путь они выбрали с моей стороны стола. Переступали они так осторожно, что лишь обострившееся восприятие позволило мне их услышать. Но мне был слышен, слышен вполне отчетливо, их кошачий шаг. Как две гигантские черные кошки, они приближались ко мне, и тут я впервые заметил, что маленький тащит за собой по полу какой-то непонятный предмет. Прислушиваясь к легкому шуршанию, я предположил, что это либо крупная мертвая птица с раскинутыми крыльями, либо ветвистый кедровый сук. Как бы то ни было, я не разглядел даже очертаний этого предмета и был слишком скован страхом, чтобы поворачивать голову ему вслед, даже если бы владел своими мышцами.
Индейцы приближались. Первый, огибая стол, провел по нему своей гигантской лапищей. Губы мои слиплись,