Москва, 1936 год. В церкви обнаружено обезображенное дьявольскими пытками тело девушки. Не успевает капитан Королев установить личность погибшей, американской монахини, как в тиски палача попадает вор Тесак… Он готов выдать местонахождение иконы Казанской Божией Матери, которая уже стоила жизни невесте Христовой. Удастся ли Королеву, находясь под пристальным надзором НКВД, разыскать человека, затеявшего эти кровавые дознания?
Авторы: Райан Уильям
то заметил, что она следит за его движениями и, похоже, пытается что-то сказать. Он взял нож и разрезал повязку с кляпом, в спешке поцарапав ее щеку. Как только он вытащил кляп, девушка начала откашливаться. Ее белые зубы резко контрастировали с алым цветом крови во рту, и только сейчас он заметил, насколько тонкими и мертвенно-бледными были ее губы. Она с трудом пошевелилась, отчего дыхание стало неровным и ей понадобилось какое-то время, чтобы отдышаться. Она сглотнула слюну и сконцентрировала на нем взгляд. Не отрывая от девушки глаз, он чуть наклонился, чтобы расслышать ее слова. Она что-то пробормотала. Он наклонился ближе и покачал головой, давая понять, что не расслышал. Она собралась с силами, глубоко вздохнула и, глядя ему прямо в глаза, сказала:
— Я прощаю тебя.
Произнесла она это снисходительно. Так, будто он всего лишь позабавил ее.
В этот день капитан Алексей Дмитриевич Королев позднее обычного поднимался по ступенькам здания на Петровке, 38 — штаб-квартиры Московского уголовного розыска. Утро началось скверно и не сулило ничего хорошего. Капитан до сих пор не мог отойти от похмелья после вчерашнего. «Сегодня на стахановское рвение можно не рассчитывать», — подумал он, с трудом отворяя тяжелую дубовую дверь. После яркого уличного света глаза какое-то время привыкали к темноте вестибюля, а он пытался разглядеть что-то среди клубов каменной пыли на входе, но, не обнаружив привычного присутствия дежурных офицеров и утренней суматошной беготни коллег, остановился, пытаясь понять, что происходит. Он искал глазами источник пыли и мусора и наконец рассмотрел сквозь пылевую завесу какое-то движение на лестничной площадке, где стояла статуя бывшего Генерального комиссара государственной безопасности Генриха Григорьевича Ягоды. По всей очевидности, ее громили чем-то очень тяжелым. Невероятный шум, усиливаемый отличной акустикой атриума с мраморным полом и стенами, оглушил Королева. Он, наступая на валявшиеся под ногами обломки, поднялся туда. Укутанная в покрывало фигура Генерального комиссара массивной грудой возвышалась на пьедестале, вокруг которого возились оголенные до пояса рабочие, вооруженные ломами, молотками и механической дрелью. Очевидно, у них была задача демонтировать статую, но пьедестал никак не поддавался. Королев приблизился к одному из рабочих. Тот улыбнулся и, обнажив белые зубы, резко выделяющиеся на фоне серого запыленного лица, сказал:
— Когда ставили, наверное, думали, что товарищ Генеральный комиссар будет стоять здесь, пока не рухнет здание. Он просто врос в пол. Нам придется здорово попыхтеть, чтобы демонтировать его целиком.
Королев увидел, как другой рабочий снова размахнулся кувалдой и рубанул по долоту, которое с трудом вклинивалось в мрамор, высекая из камня кучу мелких разлетающихся во все стороны осколков. Капитан несколько раз сглотнул, пытаясь промочить горло, и почувствовал на языке и зубах пыль.
— Вот так. Теперь поддается. Сейчас мы его вытащим, — сказал рабочий с кувалдой, сплевывая на каменный пол.
Королев задумчиво кивнул головой — он всегда так делал, когда не понимал, что происходит. Затем направился к себе. Насколько он знал, Ягода по-прежнему был в силе и к нему полагалось относиться с должным уважением. Но, наверное, что-то все-таки изменилось, раз его статую решили демонтировать. Королев бросил неприветливое «Доброе утро, товарищи!», проходя мимо рабочих и соображая, что в Москве в октябре тысяча девятьсот тридцать шестого года лучше воздержаться от комментариев по этому поводу, особенно если у тебя голова трещит с похмелья.
Королев был ростом около метра восьмидесяти, то есть выше среднего — во всяком случае, если судить по нормам, опубликованным неделю назад министерством здравоохранения. Его вес также превышал соответствующий среднестатистический показатель для советского гражданина, но сей факт он списывал скорее на свой высокий рост, чем на избыточное питание, которое в принципе было невозможно в этот период перехода к коммунизму. Столь внушительные размеры давали ему определенное преимущество, когда требовалось применение силы. Всем своим основательным видом он походил на следователя со значительным опытом работы. У него было типичное лицо милицейского работника: с широкими скулами, массивным подбородком и грубой кожей, годами обветривавшейся под солнцем и холодом. И это часто ему мешало. Даже коротко остриженные темные волосы, прилипшие к черепу, словно поникшая к земле трава, выдавали в нем сотрудника силовых органов. Отметина на лице в виде широкого шрама от левого уха до кончика подбородка, оставшегося после встречи с белогвардейцем
