Пропавшая леди

до лица и стал массировать щеки и кожу вокруг носа, а Риган к тому времени так расслабилась, что прикосновение рук Трэвиса лишь будило в ней чувственность. Она вообразила себя большой кошкой, растянувшейся на солнце в ожидании дальнейших приключений.
Когда руки Трэвиса вернулись к ее бедрам, это показалось самой естественной вещью на свете. Нежная, понимающая улыбка тронула уголки ее губ, но глаза она не открыла, предпочитая отдаться чувствам. Возможно, слегка изменилась сила давления его пальцев, или, может быть, его возбуждение передалось ей через кончики пальцев, но она его поняла.
— Да, любовь моя, — с гортанной ноткой в голосе проворковал он.
Он не прикасался к ней ни губами, ни какой-либо другой частью тела, кроме рук — этих великолепных, крупных, крепких рук, которые, как она видела, могли расшвыривать взрослых мужчин, словно те ничего не весили. Его сильные, мозолистые пальцы, действуя проворно и искусно, вновь прошлись по ее коже там, где только что к ней прикасались.
Глубоко внутри Риган почувствовала словно какое-то жужжание, как будто начал работать какой-то примитивный механизм. Слегка выгнувшись ему навстречу, она предложила себя.
— Прошу тебя, — прошептала она, проводя руками по его предплечьям и обводя кончиками пальцев каждый мускул. — Пожалуйста.
Трэвис, не теряя времени, подчинился ей, тем более что сам был близок к тому, чтобы сломаться. Чувственность их совокупления и красота ее стройного юного тела совершенно заворожили его, и когда он очень осторожно и медленно вошел в нее, это не нарушило неземной нежности их наслаждения.
Риган уже немало узнала о том, как заниматься любовью, и умела продлить период предвкушения; она следовала за ним, как будто их тела были навечно объединены в единое целое. Однако она не могла слишком долго сдерживать себя, дыхание ее участилось и она вцепилась пальцами в плечи Трэвиса. Не прошло и нескольких секунд, как их нежность превратилась в страсть, потому что оба они изголодались друг по другу.
Когда их страсть достигла кульминации, Риган вскрикнула, почувствовав, как на глазах выступили слезы, потому что слишком острым было чувство удовлетворения.
В течение нескольких минут она лежала неподвижно — счастливая, насытившаяся и успокоившаяся.
Трэвис не спеша скатился с нее и, приподнявшись на локте, смотрел на нее сверху вниз. Его карие глаза потемнели, и она заметила, как густы его короткие ресницы.
«Кто он, этот человек? — подумала она. — Кто этот мужчина, который заставляет мое тело петь под какую-то волшебную мелодию?» Он не сказал ни слова, и ей показалось, что она видит его впервые. Он держал ее в плену, однако заботился о ней и вел себя так, как будто она была для него чем-то ценным, а несколько раз он даже явно раскаивался в том, что держит ее взаперти. Что он за человек, если может быть таким нежным и таким могущественным одновременно?
Глядя на него изучающим взглядом, она думала о том, что, в сущности, очень мало его знает. О чем, интересно, он думает, кого он любил и кто любил его? Она провела пальцами по его щеке. Способен ли полюбить этот человек, который, судя по всему, считает, что весь мир принадлежит ему? Может ли обыкновенная женщина превратить его в раба и держать в своих маленьких ручках его большое, сильное сердце?
Она провела рукой по его голой груди, почувствовала, как бьется под ладонью его сердце, потом запустила пальцы в волосы на груди и неожиданно резко дернула их.
— Прекрати сейчас же, бесенок, — проворчал он и поцеловал кончики ее пальцев. — Могла бы, кажется, почувствовать благодарность за то, что я заставил тебя так кричать от удовольствия.
— Благодарность? — возмутилась Риган, стараясь скрыть улыбку. — С каких это пор рабыня чувствует благодарность к своему хозяину?
Трэвис не попался на эту удочку, а просто что-то проворчал и придвинул ее поближе к себе. Он, кажется, даже и не заметил, что ее тело оказалось изогнутым под самым невероятным углом.
Риган хотела было заявить, что не сможет спать, обвиваясь таким образом вокруг его тела, но промолчала, потому что почувствовала себя виноградной лозой, обвивающейся вокруг ствола мощного дуба, расслабилась и погрузилась в глубокий сон.

На следующее утро томность, в которой пребывала Риган, исчезла в мгновение ока, когда Трэвис разбудил ее, плеснув ей в лицо пригоршню холодной воды.
— Одевайся, — приказал он, уминая одежду, в том числе и принадлежащую ей, в переполненный сундук.
Увидев, как он окончательно приводит в негодность ее разорванное бархатное платье, свертывая его