Преуспевающий писатель Тимоти Андерхилл приезжает из Нью-Йорка в родной город Миллхэйвен на похороны Нэнси, жены своего младшего брата Филипа. Нэнси покончила с собой, и никто не может объяснить причину ее поступка. По ходу дела выясняется, что Нэнси перед своей необъяснимой кончиной посещали зловещие видения.
Авторы: Страуб Питер
отсюда не денется. Одержимость, способная, как и все одержимости, изменить в жизни человека все, вползла в душу Марка.
Тем вечером во время ужина Марк заметил, что мать выглядит чуть более смущенной и растерянной, чем обычно. Она приготовила запеченную вырезку, которую он и отец нашли восхитительной. После дежурных поверхностных и безразличных вопросов о том, как прошел его день, и получения дежурных безразличных уклончивых ответов Филип сконцентрировался на отвлеченных вопросах. Но вместо того чтобы говорить о кознях и героизме на линии фронта отдела по работе с клиентами газовой компании, мать, казалось, вела какой-то тайный разговор, который слышала она одна. Мысли Марка то и дело возвращались к дому на Мичиган-стрит.
Теперь Марк жалел, что не решился подойти к дому, подняться на крыльцо и заглянуть в окно. Воспоминание о чувствах, испытанных перед домом, выветрилось не полностью, оставив легкую напряженность: словно, если бы он решился, это могло стать нарушением… Нарушением чего? Частной жизни? У брошенного дома нет никакой частной жизни. Хотя… Он припомнил свое ощущение: дом хотел, чтобы он держался от него подальше, и заслонился от него щитом. Выходит, это дом удержал его и не позволил подойти по дорожке? Бред. Марк сам удержал себя. И он знал почему, хотя не желал в этом признаться себе: дом испугал его.
— Что-то ты сегодня тихий, Марк, — заметил отец.
— Не цепляй Марка. Все у него отлично, — безжизненным голосом проговорила мать.
— Разве я его цепляю? Может, я и тебя цепляю?
— Не знаю. А ты знаешь?
Марк наблюдал, как мать собирает вилкой крошечные кусочки мяса и подгребает их к краю тарелки.
Отец собирался высказаться по поводу его поведения, и Марк, в спешке пытаясь придумать повод улизнуть из столовой, сказал:
— Меня там Джимбо ждет…
— Бог простит тебе, если Джимбо подождет еще немного. Чем таким важным вы собираетесь заняться?
— Ничем.
— Чтоб я не слышал грохота ваших досок, как только начнет темнеть. Ты меня понял?
— Понял, хорошо, — сказал Марк и унес в кухню свою тарелку прежде, чем отец припомнил, что у его раздражения была и другая причина помимо обычной — взросления сына.
Растеряв ослепительное золото полудня, солнечный свет потускнел и приобрел рассеянный скоротечный оттенок желтого, который упал на Марка Андерхилла с силой терпкого аромата или сочного гитарного аккорда. Марку показалось, что он слышит стрекот насекомого, и тут же звук оборвался. Мальчик побежал.
За покосившимся забором, о котором упомянул Джимбо, лежал восьмифутовый пыльный переулок, а за ним поднималась стена из бетонных блоков, о которой тоже говорил Джимбо. Если ту стену повалить, она ляжет четырнадцатифутовым бетонным одеялом, и тройные жилы колючей проволоки, бегущие по верху стены, будут чуть-чуть не доставать до разваливающегося забора Андерхиллов.
Восемь футов высотой, четырнадцать длиной, увенчанная кольцами колючей проволоки — конечно, Марк видел эту стену раньше, но до настоящего момента она казалась ему столь же незначительной, как пустая собачья будка Тафтов и струны телефонных проводов над головой. Незначительной и уродливой. И угораздило же кого-то соорудить такое убожество. Единственное, для чего нужна была стена, — скрывать заднюю часть дома и отваживать воришек, задумавших забраться в дом со стороны переулка.
Оба конца стены утопали в густом переплетении бурьяна и виноградной лозы, поглотившем деревянный забор шести футов высотой с обеих сторон заднего двора и похожем на жутко переросшую живую изгородь. Со стороны переулка эти заросли казались непреодолимо плотными. В разгар лета они источали сильный древесный запах смеси плодородия и гниения. Вот и сейчас Марк уловил этот едва заметный запах, истекавший из самого средоточия зарослей. Никогда не удавалось ему понять — лучший ли это запах из всех ему известных или самый отвратительный.
Поскольку из проулка дома не было видно, Марку захотелось еще раз взглянуть на него. Желание это по силе равнялось застарелому голоду — как засевшая в сердце заноза.
По узкому проулку он добежал до заднего двора Монэгенов, перемахнул их трехфутовый кирпичный заборчик, по сухой выжженной глинистой земле с островками зеленой травы пробежал к задней двери и ударом распахнул ее.
— Эй, Джимбо! — позвал он. — Можно тебя на минутку?
— Уже идет, Марки, — донесся голос матери Джимбо. — А чего это ты с черного хода?
— Да я шел от переулка
Появившись в арке кухни, она направилась к Марку с волнующей улыбкой. В Марго Монэген его волновала не только улыбка Марк считал ее самой красивой женщиной на свете — самой красивой в кино и в жизни. Ярко-рыжие волосы Марго
