Преуспевающий писатель Тимоти Андерхилл приезжает из Нью-Йорка в родной город Миллхэйвен на похороны Нэнси, жены своего младшего брата Филипа. Нэнси покончила с собой, и никто не может объяснить причину ее поступка. По ходу дела выясняется, что Нэнси перед своей необъяснимой кончиной посещали зловещие видения.
Авторы: Страуб Питер
Дружки-хроники заржали.
Мне часто казалось, что Филип стал таким потому, что таким был папа. Может, мой брат стал бы таким же недоверчивым, мелочным и озлобленным, если б моим папой был кто-нибудь вроде Дага Хаммерскьолда или даже Роя Роджерса, но я не уверен.
Порой внезапно приходит воспоминание и всякий раз застает меня врасплох — маленький мальчик, сидящий рядом со мной в «Сарацине», спрашивает. «Папа, а почему небо багровое?» И всякий раз мне хочется плакать и стучать кулаками по столу.
Марк прошел за Джимбо через дверь и внезапно почувствовал: вот он, решающий момент, с которого все в его жизни разделится на до и после. Он понятия не имел, почему уверился, будто жизнь теперь станет другой, но отречься от этого чувства было все равно что солгать себе. Ощущение водораздела — и себя самого в его центре — мгновенно сменилось следующим, когда глобальный сдвиг уже произошел, подарив ему второе мощное впечатление этого утра: кухня, а следовательно, и весь дом, была еще более пуста, чем ему представлялось.
Стоя бок о бок, он и Джимбо оглядывали абсолютно обыкновенную, пустую комнату, простоявшую так уже три десятилетия. На полу толстый слой пыли и путаница их же следов. Рыжевато-коричневые потеки пятнали отслаивающуюся желтую штукатурку стен. В комнате было невероятно жарко. Воздух отдавал плесенью и нежилым запустением. Единственные звуки, которые слышал Марк, — дыхание Джимбо и свое собственное. Значит, правда, подумал он, днем они здесь в безопасности.
На первый взгляд кухня была того же размера, что и кухня в доме Марка. И арка из кухни в столовую была точно такой же, как в доме напротив. Комнаты, пожалуй, оказались чуть меньше. Помимо отсутствия плиты и холодильника, разница между этим помещением и кухней Андерхиллов заключалась в наличии здесь стены — той, что заменяла внешнюю стену дома. В этой стене не было окон, чтобы посмотреть на островок травы, тянущийся до следующего дома Здесь, похоже, никогда не висели полки с баночками для специй, поваренными книгами, маленькими фигурками собак и кошек или китайские миниатюры с пастухами и пастушками, какие можно было увидеть на кухне Андерхиллов. Зато была тщательно пригнанная к стене дверь, которую Марк заметил еще в прошлый раз.
— Ну? — Джимбо кивнул на дверь: мол, ты первый.
— Успеем, — ответил Марк. — Сначала глянем в окно — не засек ли кто.
— Как прикажете.
Джимбо казалось, что ему удается скрывать волнение.
Марк пересек комнату и как раз в тот момент, когда он почти прошел сквозь первую, более узкую из двух арок, обнаружил, что дом все же не совсем пуст. Предмет вроде коробки — несомненно, стол, укутанный простыней, — занимал центр столовой. Дальше через широкую арку он разглядел очертания других предметов мебели, тоже укрытых простынями. Хозяева сорвались отсюда, оставив два больших кресла и длинный диван. С чего это им было уезжать и бросать приличную мебель?
Сопровождаемый пыхтящим под ухом Джимбо, Марк прошел через столовую. Вспоминая о том, что привиделось Джимбо и что увидел он сам (или ему так показалось) вчера, Марк вгляделся в следы ног на пыльном полу. Разглядел он лишь контуры, полукружья и завитки, будто начертанные на неведомом алфавите легчайшим давлением старинной перьевой ручки. Ни жуткий гигант Джимбо, ни стоявший к нему самому спиной устрашающий силуэт, ни девушка не могли оставить эти легкие, почти воздушные следы. Та же рука, но уже небрежно начертала на стенах витиеватые бессмысленные узоры, которые со временем выцвели, обратились в едва различимую дымку, и казалось: ткнешь ее кулаком — и встретишь не твердую стену, а туман.
«Господи, да никто нас не засек, — думал Джимбо. — Никто и никогда на этот дом не смотрит. Даже если соседи собираются вместе стричь лужайку, они притворяются, что находятся где-то не здесь. И последнее, что они сделают, — посмотрят в эти окна. Мы можем голыми тут отплясывать, никто и ухом не поведет».
Пока Марк разглядывал стены и видел на них бог знает что, Джимбо переместился к большому окну, но — вопреки собственным мыслям — не стал подходить к нему вплотную, чтобы его не заметили с улицы. Глубокие борозды в покрывавшей стекло пленке грязи ловили дневной свет и напоминали руны.
Когда облако проходило, открывая солнце, яркие прожилки и завитки на окне начинали сверкать чеканным золотом, слишком ярким для позднего утра на Среднем Западе. Какая-то частица внутри Джимбо, ощущавшаяся как незабытая боль, вдруг вздрогнула, будто от прикосновения. Чувство горькой потери пронизало его рентгеновским
