Прорыв

что нет никакой разницы, днём ли мы поползём или ночью. Ночью нас на фоне холодной земли ещё проще засечь будет. И накрыться нечем, не озаботились. Да кто же знал-то про такую напасть?
Единственное, что у нас есть — это время, и его мы должны использовать на всю катушку. Использовать для того, чтобы придумать способ добраться до пресловутой бойлерной, откуда есть спуск в тоннель с кабелями, обещанный Сергеичем. Два километра до периметра, оттуда ещё метров пятьсот вглубь и примерно километр влево. Около трёх с половиной, из которых два по пустырю, а ещё полтора между зданий, непонятно кем занятых.
— Вот это бойлерная? Одноэтажное здание, за мачтой? — уточнил Шмель.
— Она самая, — подтвердил Сергеич.
— На крайняк можем на «бардаке» рвануть, — задумчиво сказал Мишка. — Ночью, например. Тогда в нас без прибора не попадёшь, а он сам знаешь докуда видит. Три километра… три минуты максимум.
Я с обалдением посмотрел на Шмеля. Чтобы он так вдруг решил сгубить машину… Это что-то необыкновенное.
— И что? Так и бросить «бардак»? — спросил я.
— На хрена бросать? — удивился Шмель. — Три минуты туда, ещё три обратно — и в лес. Высаживаю вас четверых, а сам смываюсь. За мной никто не погонится, вы им важнее, у вас контейнер. А я отрываюсь от погони, затем ищу место, маскируюсь и жду вас. Всё.
— Обстрел будет, — сказал Васька.
— Ну и я не на велике! — заявил Шмель. — Это бронемашина как-никак, меня только из крупняка на такой дистанции или граника. К тому же ещё попасть надо. А так пусть хоть охренеют стрелявши.
Я задумался. План, конечно, простой как мычание, но иногда именно такие и действуют. Противник — что «бурковцы», что бандиты — такой наглости не ждёт наверняка. «Бурковцы», скорее всего, ПТУР пустить не решатся, даже если одна из их БПМ-97 здесь окажется. Взорвёмся мы — и хана контейнеру с «шестёркой». Их ведь за ним послали, а вовсе не по наши души, им с наших душ никакого приварка. Кстати… а ведь контейнер может быть ещё и заложником… Отвлекаюсь, пока о главном.
Значит, «бурковцы», если даже и напоремся на них, попытаются БРДМ остановить. А это уже вовсе не так просто, как подбить управляемой ракетой. Шмель водила гениальный, не побоюсь так выразиться. Ни я такой командир, ни Лёха такой снайпер, как Шмель «мазута». И если «бурковцы» ввяжутся с ним в игру в догонялки в лесу, где ни нормального выстрела, ни ракету пустить, то отстанут наверняка. Кургузый короткобазный «бардак» чуть поворотливей длинных БПМ, а в лесу это критично. Особенно если первоначальный маршрут отхода заранее разведать. И проходимость у него выше. А «Водники» у них вооружены слабо, обычными едиными пулемётами, старому броневичку не противники. Возможен успех, получается.
А если бандиты, да ещё самостоятельные, нас засекут? То они, скорее всего, поначалу подумают, что это свои. Таких «бардаков» бандам много досталось, машина старая, только на складах и хранилась, мы их сами уже немало видели. Кстати, наш-то откуда взялся? Как раз отсюда. И появимся мы у них в тылу, то есть со стороны сил дружественных, а значит, прежде чем стрелять, даже если и заподозрят что-то, надо будет разобраться. Да и с тяжёлым вооружением у них похуже, так сразу броню не прошибёшь. Тут Шмелина прав. В общем, тут возможностей успеха ещё больше.
— Шмель, а ведь ты не дурак, даром что столько башкой о броню колотился, — с уважением сказал я.
— Ну, не всем же с шашкой наголо на врага бегать, надо, чтобы кто-то и думал, — скромно ответил Мишка.
Я кивнул с пониманием, затем сказал:
— В общем, слушай боевой приказ: Большой, Шмель, берёте новеньких и с ними разведать маршрут для драпа от врага, километров на десять в глубину. Срок — сутки. И отыскать место, где можно спрятать броню и развернуть антенну. Как поняли?
— Всё поняли, — ответил Володька.
— Приступайте, — скомандовал я. — Сергеич, остаёшься со мной, будем наблюдать. Всё равно других вариантов нет, будем выверять маршрут рывка до миллиметра. Нам упустить ничего нельзя.

Резо Габуния было почти семьдесят лет, из которых около тридцати он прожил внутри периметров, окружающих исправительно-трудовые учреждения и отделяющие их от нормального мира. Старый законник, не скороспелый «апельсин», а настоящий, коронованный ещё в конце семидесятых годов в легендарном Владимирском централе, он почти не бывал в последние годы на воле. Когда в Москве восходили и закатывались звёзды его земляков, всевозможных Шакро «Старших» и «Младших», Квежо, Бойко и прочих, постепенно отстреливаемых местными и своими группировками, Мегрел правил в тюрьме.