Прошлой осенью в аду

осталось только умереть. Откуда только берутся подобные выродки? Он ведь совсем молодой, не старше двадцати. Либо очень моложав. И какая безмятежная у него физиономия, с каким увлечением Лермонтова изучает! Впрочем, я читала, что как раз у маньяков часто бывает располагающая внешность. И именно такие простодушные, удивленные, непонимающие глаза.
– Это кто? – наконец спросил маньяк, отчаявшись опознать Лермонтова. – Такое лицо знакомое… Часом, не Хачатурян?
– Лермонтов это.
– А! То-то гляжу, на Хачатуряна вроде похож. Вы знаете вальс к драме «Маскарад?» Тата-та-та-татата? – пропел маньяк довольно сносно.
– Неужели Хачатурян с Лермонтовым так схожи? – не удержалась я.
– Не очень. Но драму «Маскарад» Лермонтов написал. А музыку к драме – как раз Хачатурян.
Ну и логика! Однако, довольно образованная попалась нечисть! Про таких маньяков я тоже читала. Может, мне удастся отвлечь его интеллектуальными разговорами и как-то протянуть время? А там что-нибудь придумаю. Выбор у меня небольшой, попытаться стоит. Я интеллектуально напряглась, но, видимо, перенесенный обморок сказался: в моей памяти из высоких материй болталась одиноко лишь басня Крылова: «Волк и ягненок», причем в исполнении Гульятева:
Сказал – и в темный лес ягненка поволок.
Я вздрогнула под мокрым халатом. Однако отступать было некуда.
– Угадайте, а кто нарисован на второй кружке? Той, что на столе? – нашлась я.
Маньяк не раздумывал ни минуты.
– Айвазовский, – бодро ответил он. – Это его висячие бакенбарды! Правда нос у Айвазовского не настолько огромный и без бульбы на конце. А так довольно схожий портрет.
– А ведь это Пушкин, – поправила я его дидактическим тоном, хотя на самом деле мне было неловко: я абсолютно не представляла себе, как выглядит Айвазовский и какой у него нос. Не говоря уж о Хачатуряне. Может, на кружках они и есть? Тем не менее я продолжила светскую беседу:
– Вы любите Айвазовского?
– Не особенно. Мне страшно смотреть на море. Я не умею плавать. Последнее время не умею…
Ага! Ценное признание! А не утопить ли мне его в ванне, по-хичкоковски?
– А Пушкина любите?
Маньяк застенчиво улыбнулся:
– Люблю… Но Лермонтова больше.
– Это потому, что вы так молоды!
Я произнесла последнюю фразу скрипучим голосом и высунула из-под одеяла свою помятую физиономию, причем постаралась скорчить гримасу погаже и сделать так, чтобы один глаз казался меньше другого. Пусть видит, что я немолода и непривлекательна и, стало быть, вовсе не соответствую его стандарту. Но уловка не сработала. Должно быть, моя красота так неотразима, что никакое кривлянье ее не портит. Во всяком случае, маньяк еще глубже угнездился в кресле и робко сказал:
– Как у вас уютно! Я понимаю, что злоупотребляю вашим гостеприимством, но боюсь, как бы вам снова не стало нехорошо.
– Мне лучше! Я совершенно здорова и сейчас встану.
– Что вы! Лежите! Придите в себя окончательно! Вам очень понадобятся силы… Лучше всего не знать… но вам угрожает опасность!
Я снова замерзла под одеялом. Предупреждает, негодяй! Неужели не миновать мне ванны с кислотой? А еще уют мой хвалит!.. Милая моя квартира, милые стены, милая кровать… Господи, как умирать не хочется! Я сквозь слезы оглядывала свое жилище и уже прощалась с ним, как вдруг мой взгляд упал на один предмет в серванте. Я уже упоминала, что дома у меня полно всякой муры, надаренной бывшими учениками. Мама тоже до пенсии работала педагогом (династия мучениц!), и ей в течение всей жизни ученики дарили такую же муру. Остановивший мое внимание предмет был преподнесен маме еще в молодости («сейчас такого не делают!») и позже передарен мне в качестве очень ценной и высокохудожественной вещи. Это чугунная фигура Хозяйки Медной горы, едва влезшая в сервант. Насчет высокохудожественности вещи очень даже можно спорить – у Хозяйки прямоугольные бедра и бюст в форме ящика. Но мама уверяет, что это настоящее каслинское литье. Главное то, что вещь чрезвычайно тяжелая. А что, если я, плетя кружево интеллектуальной беседы, под каким-либо предлогом извлеку Хозяйку из серванта и незаметно тюкну ею маньяка по башке?
Я сразу воспряла духом и посмелее глянула на пресловутый белый плащ. Конечно, подкрадусь сзади и тюкну по этой круглой стриженой голове! Маньяк был рус и от природы кудряв. Мелкие короткие завитки походили на лепестки гиацинта – я встречала это сравнение у какого-то античного поэта, встречала давно, еще когда в институте готовилась к экзамену, но теперь в первый раз видела такие кудри. На минуту даже мелькнула мысль: а вдруг это вовсе не маньяк? Нет, как же иначе! Зачем он хотел выпрыгнуть за мной из троллейбуса? Зачем