Прошлой осенью в аду

влез в мою квартиру? Зачем говорил всякие страшные вещи, например, что мне угрожает опасность? Не о ерунде надо думать, а о том, как достать чугунную бабу из серванта.
– У меня много забавных вещей, – сказала я. От волнения мой язык едва ворочался. – Есть в серванте портрет Мандельштама из ракушек. Хотите, покажу?
– Да вы лежите, лежите! – заботливо остановил меня маньяк.
– Не хочу больше лежать. Я устала лежать. Лучше покажу вам Мандельштама!
Я освободилась от одеяла, обула тапочки и этаким невозмутимым Штирлицем направилась к серванту. Вот он, Мандельштам, на полке. Мне бы только открыть сервант, взять каслинскую даму, потом сделать два шага и…
– Вы удивитесь, когда увидите Мандельштама… Поразительное сходство! Как живой, а ведь это всего-навсего ракушки, – фальшиво ворковала я, пытаясь ногтями отодвинуть стекло. Чертов сервант не открывался!.. Я до седьмого колена прокляла изобретателя этих движущихся стекол. Потом прокляла конкретного изготовителя именно этого серванта. Еще бы! Старый мамин сервант! – Весь рассохся, полки провисли! Мама мне его навязала, уверяя, что в нем прекрасно смотрится посуда и статуэтки. Сервант и прежде был мне несимпатичен. Гнусное порождение шестидесятнического минимализма на козьих ножках! Отвратительное витринное стекло! Из ложной деликатности я взяла в дом этот гроб, и вот теперь из-за него сама сыграю в ящик!
Я долго мучилась со стеклом, сломала ноготь, совершенно выбилась из сил, но ничего у меня так и не вышло. Хозяйка Медной горы, похотливо изогнувшись, стояла на полке абсолютно недоступная.
Маньяк поднялся с кресла:
– Давайте я вам помогу!
Этого еще недоставало! Кто же тогда кого тюкнет? Но он уже стоял рядом и деловито присматривался к серванту. Что ж, пусть попробует, достанет Мандельштама. А потом каким-нибудь обманным маневром я вытащу Хозяйку, и…
Маньяк уперся в проклятое стекло своими сильными виолончельными пальцами. Он взялся за дело так основательно, что тут же в серванте встревоженно задребезжали сервизные чашки, зенькнули хрусталем друг о дружку вазы, а сама Хозяйка стала ерзать на полке, будто подбадривая усердного взломщика. Старался маньяк на совесть, даже гиацинтовые завитки вокруг лба у него взмокли. Он ведь был в плаще!
– Нет, ничего не выходит, – наконец признался он виновато. – Тут, наверное, что-то перекосилось.
– Что делать?
– Можно стекло разбить молотком. У вас есть молоток? Жалко, впрочем, мебель. Я вам верю, что Мандельштам замечательный. Вон он! Неплохо и отсюда видно. Может, не надо его доставать?
«Как не надо? Чем же я тогда тебя тюкну?» – чуть не выпалила я. Надежда на спасение рухнула. Я уже привыкла к мысли, что мое избавление в каслинском литье. Теперь срочно надо что-то новое изобретать…
– Вы как-то странно на меня смотрите, – сказал маньяк, заметив мою расстроенную физиономию. – Это у вас последствия обморока. Вам надо выпить…
– Я не пью!
– Я хотел сказать, выпить валерьянки, корвалола. У вас есть корвалол? Я понимаю, что здесь задержался. Но оставить вас одну, в пустой квартире, в таком состоянии…
Вот ирония судьбы! Вчера Наташка дурачила Чепырина и врала на эту тему, а сегодня я действительно одна в квартире, в дурацком положении. Не дурацком – катастрофическом! И непонятно, что мне теперь делать.
– Вы очень нервная, – сочувственно изрек маньяк. Он сел на диван и вытер нечистым, слипшимся носовым платком мокрый лоб. – Кажется, вы меня боитесь. Если б я не чувствовал ответственности за вас, я давно бы убрался. Ведь у меня работа…
– Можете к ней возвращаться. Я совершенно здорова и спокойна. На мне даже халат высох!
– Вы гоните меня?
Голубые глаза маньяка озарились жалобным недоумением.
– Не гоню, но…
Может быть, действительно не стоит его раздражать? И тогда он не потащит меня в Первомайский парк, а просто посидит, отдохнет и уйдет?
– Я понимаю, мое присутствие вас тяготит, – сказал он. – О, как вы неправы! Если бы вы знали, какие тучи собрались над вашей головой! И вот, вот… разразится гроза!.. И как же вы пожалеете…
Он медленно стал подниматься с дивана, и – нет, не верю! все-таки это было случайное совпадение! – в эту минуту вдруг страшно потемнело. Небо померкло, и громадная белая молния извилисто, с треском стекла в землю прямо перед моими окнами. Мне показалось, что в ее ярком мертвом свете лицо маньяка сделалось очень несчастным. Он медленно, жалко улыбнулся. А ведь этого не могло быть, потому что ничего нельзя рассмотреть при свете молнии. Это в кино, где не молнии, а лампочки, бывают такие мелодраматические сцены. Настоящая молния живет слишком кратко, долю секунды, и видишь лишь ее