Прошлой осенью в аду

защиту от всех негативных воздействий.
– Я хочу, конечно, зеркальную защиту, но не располагаю столь значительной суммой, чтобы…
– О деньгах после! – оборвал меня Бек. – Ваша подруга внесла за вас триста рублей. Этого пока вполне достаточно. Но пока! Понадобится несколько сеансов, не меньше трех. Будем судить по результатам. Вы готовы?
– Я готова.
Сказала я это твердым голосом первой в мире женщины-космонавта Валентины Терешковой. Я была очень тверда тогда. Во-первых, я собиралась побольше разузнать про так называемого Цедилова, чтобы спать спокойно. Если это все просто трюки базарной магии, как я подозревала, я буду спать спокойно. Во-вторых, теперь я уже уверена была, что на большом пальце левой руки блестит у Бека что-то очень затейливое. Если это та змейка, что подмигивала мне в троллейбусе злобными рубиновыми глазками, то и без всяких сеансов ясно, что мои странные приключения не больше, чем кривляние и фокусы Бека. Это он прикинулся капитаном Фартуковым. Он смеялся надо мной, когда я, давя помидоры, выпрыгнула из троллейбуса. Он подсунул мне бумажку в клеточку и внушил, что это визитная карточка. Что-то гадкое он продел и с телефоном. Вот только откуда было ему знать, что Наташка предложит звонить в милицию?.. Он и ее загипнотизировал? Никаких других объяснений, кроме гипноза, не может быть…
– Готовы? – переспросил Бек. Я думала, что после этого он начнет изображать умирающего лебедя, как перед Аликом из морга, но он только взял мою руку и сжал в своей левой. Я ясно при этом почувствовала что-то твердое, негладкое в ладони. Змейка! Мне так захотелось ее увидеть, что я тоже сжала его руку, горячую и твердую. Лучше бы я тогда убежала! Что за глупая страсть к побрякушкам!
Я настолько осмелела, что, когда Бек вывел меня из-за стола и направил в один из темных углов, я отважно пошла за ним. Я казалась себе сильной и дерзкой. Я не была больше героиней Хичкока, которая только и знает, что оглядывается, чтоб тут же завопить не своим голосом. Нет, я была теперь скорее героиней боевика. Эта героиня всегда лезет на рожон, суется на всякие заброшенные склады, на кладбища, в пустые сталелитейные цеха и в угрюмые пещеры, пользующиеся дурной репутацией. Она много и хорошо бегает. Она не вопит, а лишь чувственно задыхается, когда ее начинает душить вампир или гвоздить чугунная балка. От вампира и балки она в последний момент всегда уворачивается и снова бежит, бежит. Одежда ее при этом как-то всегда одинаково рвется и истрепывается, так что ближе к финалу она обычно остается в неком подобии бикини и снова бежит, бежит, сверкая длинными гладкими ляжками. Когда я отправилась с Гарри Ивановичем беседовать о неведомом в темный угол, я вовсе не думала, что дело у меня дойдет до ляжек, но немного все-таки трусила. Обстановка уж больно зловещая. Три свечи оплывали, и пламя их мелко дрожало, как в тике. Сладкий дым извивался под потолком путаными длинными прядями. Тишина стояла полная, только очень далеко, за дверью, в другой жизни, беспечно гудел лифт.
Я с удивлением обнаружила, что угол комнаты у Бека выстлан чем-то темным и мягким. Бек решительно толкнул меня в это мягкое, и я неловко упала, хотя не ушиблась. Бек растянулся тут же, рядом. Мне это как-то не понравилось. Я читала о психотерапевтах, под видом лечения обесчестивших толпы доверчивых пациенток. Со мной такой номер не пройдет! Чтобы меня за мои же триста рублей (пусть Наташкиных!) отоварил какой-то облезлый брюнет? Нет уж! Я приготовилась в случае опасности провести прием в нужном направлении.
Но опасности не предвиделось, во всяком случае, опасности такого рода. Гарри Иванович возлежал рядом со мной задумчиво и смирно. В тусклом свете свеч я разглядела, что он немолод. Множество крупных и мелких морщин проступило на его лице. Не старик, конечно, но очень видавший виды тип. Под синтетическими брюками просматривались невероятно тонкие, сухие скрещенные ноги в аккуратных черных ботинках. Я вспомнила почему-то черта из Гоголя. Но у того было свиное рыльце и вид очень комичный, а в Гарри Беке ничего комичного не было. В ту минуту он очень походил на живую мумию, которая дышала, едва заметно подрагивала веками, но ее темная ссохшаяся плоть была бесчувственна, волосы мертвы и тусклы, а движения исходили не из сложной теплоты жизни, копящейся и кругообращающейся в каждой живой клетке, а из какого-то грубого и мощного внешнего источника вроде электророзетки. Это впечатление усиливали треск и мельчайшие точки разрядов. Они бегали и плыли у меня перед глазами, как те мушки, что появляются от утомления или сильного удара по голове. Этот эффект я списывала на несовершенство синтетических пиджачных тканей.
Вдруг, не приподнимая век, Гарри Иванович слабо улыбнулся,