Прошлой осенью в аду

всех жизнь праздником. А какая была улыбка! Я думала, что именно за таких и выходят замуж. Что думал Сашка, я не знаю, но мы поженились. Зачем? Почему? Теперь я догадываюсь: мне льстило Сашкино ухарство, он же просто хотел со мной переспать. Помню, тогда он все уговаривал меня заглянуть на квартиры своих бесчисленных, временно отсутствующих друзей. Еще ему горячо хотелось сплавить мою бабушку на скамейку у подъезда, чтобы потом быстренько, на тахте… Тахта эта была главной мукой и соблазном его жениховства. Так на ней ничего и не вышло: я не смела позволить ему расстегнуть третью пуговицу или застежку на лифчике, пока бабушка гремит посудой на кухне, а мама читает в гостиной «Новый мир». Пришлось пожениться. Вот они, глупые фотографии, где я вся в белом, с целой копной тюля на голове… Этого тюля я хотела куда больше, чем объятий на тахте!
Что бывает с несильной любовью? Она либо делается сильной и неодолимой привычкой, либо злокачественно перерождается в нелюбовь. А ведь после женитьбы наша страсть запылала было, как костер, куда плеснули бензину. Родился Макс. Я была такая же прехорошенькая, Сашка так же весел и ребячлив, но мы уже испытывали друг к другу странное отвращение. Он считал меня претенциозной занудой, я же терпеть не могла в нем… все! Все его привычки были мне теперь противны. Например, увидев на краях ванны клочья серой неополоснутой пены, я зеленела от злости. Сашкин аппетит казался мне издевательством над законами природы. Описать его я не могу, я не Рабле. Особенно Сашка любил сладкое. Я отказывалась верить своим глазам, когда в стакан он сыпал одну за другой одиннадцать ложек сахару. Отрезав кусок торта, Сашка рядами укладывал сверху, на крем, шоколадные конфеты, конфеты густо умащал вареньем и отправлял этот сладкий кошмар в рот. Банку сгущенки он опорожнял за две с половиной минуты и очень гордился своим рекордом. Пиво тоже поглощал в неимоверных количествах. С тех пор я не выношу запаха пива. Все, что раньше казалось мне в Сашке чудесным, теперь выглядело гнусным. Ну, с какой это стати взрослый мужчина должен быть настолько, мягко говоря, ребячлив? Он мог под шумок (Макс капризничал, а я, бедная, всяческими ужимками пыталась возбудить в ребенке аппетит) слопать кастрюлю детской манной каши. Всю, до капельки! Кстати, именно на Максовой кашке Седельников (я уже только так могла звать этого странного человека) и наел свой теперешний живот.
Кроме манной каши, Седельников обожал детские конструкторы и часами, умиляясь и охая, городил из них какие-то башенки. Еще больше ему нравилось лежать на диване с книжкой. Любимых книг у него было три: «Приключения Незнайки», «Волшебник Изумрудного города» и «Буратино». Он перечитывал их бесконечно и всякий раз хохотал над одними и теми же местами. Одно время я побаивалась, не унаследует ли Макс это его слабоумие.
О нет, Седельников вовсе не был дураком! Дурой была я, а он просто хорошо устроился. Ведь он, толковый и сообразительный технарь, моментально мог починить что угодно, отлично водил машину – чью-нибудь, на свою денег не хватало. Но все эти дарования как-то не прилагались к делу. На заводе, в ремонтной мастерской, в бесчисленных фирмочках, куда заносила его судьба, он веселился, заводил приятелей, тешился техническим творчеством, но ничего не делал, и его обязательно вышибали. Денег у нас сроду не водилось: я тянула лямку в школе, а Седельников валял дурака. Вот пример его обезьяньего бизнеса: на Фокинском рынке он и два таких же балбеса, Алеха и Игорюха, организовали фирмочку и стали развозить по городским лоткам помидоры. Фирмочку зарегистрировали как «Монархию плюс», и я звала этих ушибленных манией величия монархистами.
У Алехи был битый рыжий «Москвич» с чужими зелеными дверями, в багажник которого, вечно распахнутый, как голодная пасть (что-то в нем было погнуто, и он не закрывался), пихали помидоры. Алеха в документах значился как «Президент фирмы». Седельников восседал за кривым рулем этой колымаги и носил титул «Генеральный директор фирмы». Игорюха держал в пиджачном кармане жалкие гроши монархистов и звался «Финансовым директором фирмы». Эти три придурка разорились в полтора месяца и долго потом поносили законы, власти и сорта помидоров. Седельников в расстроенных чувствах залег на диван с «Незнайкой». Подобных попыток было множество, и все кончались «Незнайкой». Но если в чем-то Седельников был везуч и неутомим, так это в помощи друзьям. Друзей у него было тьма, и все они почему-то без конца переезжали, делали ремонт, ставили дачи, разменивались с родственниками. Во всех этих мероприятиях Седельнков играл первую скрипку и нес самый тяжелый шифоньер, после чего возвращался домой пыльный, почему-то голодный, весь в йоде, зеленке и пластырях,