Прошлой осенью в аду

– будем привлекать за торговлю краденым. Ведь сумка эта краденая. Пригласим милицию с рынка, составим акт изъятия…
Внезапно так и полезли из меня юридические словечки. Что значит телевизор смотреть!
– Баба, я какать хочу! – громко нарушил негритенок возникшую вдруг тишину.
– Никита, погоди! – отмахнулась от него Чупачупсиха. – Что, в сумке краденое?
– Да, – дружно ответили мы с Седельниковым.
– Но я ничего не крала! Я честно купила! Вот у этого! Не имеете права! Я не знала ничего! Это мое! Уходите отсюда!
Седельников, почуяв свет в конце туннеля, сразу осмелел:
– До чего вы тупая и юридически неграмотная! А еще бизнесом занимаетесь. Вам же битый час толкуют: возьмите свои триста, отдавайте сумку, и расстанемся друзьями.
– Но я не крала!
– Какая разница? Все равно все у вас конфискуют, и вам не останется ни шиша. Еще и по судам затаскают. Вы женщина неразвитая, нецивилизованная, невоздержанная на язык. Ахнуть не успеете, как вам срок впаяют. Будете лежать на нарах в золотом платье.
– Баба, я какать хочу! – нудел негритенок, ерзая на ящике.
– Погоди, Никита! Как это мне срок впаяют, когда я не крала?
– Вы скупали и сбывали краденое. Соучастие в организованной группе. От трех до восьми, – врал Седельников.
– Чего восьми?
– Да лет же! На нарах! Быстро берите свои триста и ведите ребенка в сортир.
Ошалелая Чупачупсиха тупо глядела на протянутые деньги, а Седельников двигал сумку к себе.
– Много крему продали? – осведомился он.
– Три банки.
– Гоните тогда еще шестьдесят рэ. И быстро, быстро в сортир, пока вас не замели!
Юридически-тюремных словечек он тоже из телевизора нахватался – одним глазом из-за «Незнайки» посматривал отечественные боевики. Китобойное лицо жадной Чупачупсихи налилось густой краской. Три сотни она взяла, но сумку в сторону Седельникова швырнула с такой злостью, что та подпрыгнула по кривой, накренилась, зевнула драной молнией, и желтенькие коробочки градом посыпались на грязный асфальт. Уже во время нашего спора с Чупачупсихой поднабралось достаточно зевак. Теперь уж все кому не лень, бросились подбирать коробочки и совать в сумку. Когда сбор закончился, сумка показалось мне более худой, чем в моей квартире или даже чем у Чупачупсихи за ящиком. Но главное, я услышала смех. Знакомый такой смех – ехидный, сухой, сипловатый. Я тогда его расслышала, когда Цедилов с несчастным лицом пытался собирать коробочки, а они все катились, он подбирал их и снова ронял. Жутковатый смех! И слышала я его где-то совсем недавно. Между тем в толпе зевак не было видно ни одного знакомого лица. Я обернулась. Никто не стоял за моей спиной. Зато я увидела ограду Фокинского рынка, а за ней какое-то здание. В закатном свете сияла щегольская вывеска «Ткани Европы». Магазин, где трудилась менеджер Харлампиева… Вот оно! Да это же Бек смеялся! Только где же он?
Пока я вертелась по сторонам, были подобраны последние коробочки и разбрелась жидкая толпа. Даже Седельников куда-то исчез – неужели устыдился? Мы с Цедиловым отошли от торговок. Он все поглядывал на асфальт, не завалялась ли где коробочка. В бауле был явный недобор. Мусору валялось кругом много, как всегда на подступах к большим рынкам, но ничего не виднелось подходящего, желтенького. Цедилов только вытащил из-под моего каблука какую-то большую глянцевую бумажку и вежливо подал мне:
– Не вы ли выронили?
– Нет, – поторопилась я ответить, хотя бумажку сразу узнала. Это был проспектик Бека, из тех, что лежали у него в приемной. Откуда он здесь? Проспектик свеженький, ярко-лакированный, тогда как весь окрестный мусор страшно запылен и затоптан…
– Вы знаете этого… человека? – спросил Цедилов, наблюдая, как я листаю проспектик.
– Знаю. По-моему, обыкновенный шарлатан. Дешевые трюки!
– Я бы не стал так его уничижать. Он страшный. Лучше не попадаться на его дороге. Если уж он вас выбрал… Почему вы смеетесь?
– Да ведь он мне то же самое про вас говорил. Страшнее вас зверя нет!
Цедилов улыбнулся кротко и слабо:
– Да, он такой! Он всегда лжет. Обещайте мне прямо сейчас, что не будете больше с ним встречаться. Он изобретателен и назойлив, поэтому ни за что, ни под каким предлогом…
Ну уж нет! С какой стати я буду обещать что-то первому встречному? Даже если он и не маньяк (а это еще не доказано!). Что же касается назойливости… Какой он мне советчик? Я сама знаю, что к чему. Я сама, может быть, к этому Беку больше не пойду. Вон и боль в боку, о которой я почти забыла, снова чувствуется… К черту Бека! И Цедилова к черту!
– Ничего я обещать не буду, – сухо сказала я маньяку. Он вздохнул очень серьезно:
– Хотя бы имя мое запомните. Агафангел.