Прошлой осенью в аду

быстрый треск, сначала слабый, так что я решила: это черное одеяние Гарри Ивановича сработано из грошовой синтетики и потому трещит при каждом его движении и даже дыхании. Его мелкокудрявые волосы тоже были полны электричества. Из прилизанных они вдруг сделались пушистыми. Каждый волос сам по себе вздернулся дыбом, и скоро вокруг его черепа воспрял прозрачный лес спутанных и, похоже, металлических нитей, тонких и тусклых, вроде тех, какие бывают в лампочках. Там, в этом лесу, уже вовсю трещало, белые огоньки перебегали и вспыхивали, а при особенно сильных, лопающихся разрядах Гарри Иванович вздрагивал. Лицо его побурело, вздулись на лбу жилы. Морщины прорезались и углубились. Но странным образом он от этого помолодел и похорошел. Он подергался еще немного, повел трескучими синтетическими плечами, наконец он вполне овладел собственной энергией и улыбнулся. Улыбка была голливудская – множеством бесконечных, небывало длинных зубов. В каждом зубе ослепительно вспыхнуло зеркальное отражение треснувшего за моей спиной довольно мощного разряда, и в каждом зеркальце я увидела еще и два круглых испуганных глаза. Боюсь, глаза были мои. Тут стало так темно, что я сперва подумала, что зажмурилась. Я усиленно хлопала ресницами, но темнота не исчезала. Она была абсолютной и бесцветной. Рядом снова страшно затрещало.
– Ой, здесь где-то провод оголился! – испугалась я. Оборудование комнаты Бека не внушало мне доверия. Гарри Иванович только захихикал и нарочно затрещал пиджаком.
Молнии мелькали уже повсюду. Все вокруг было в огненных жилах, которые исчезали прежде, чем я успевала на них посмотреть – они тут же возникали в другом месте! Иногда они вдруг начинали виться поперек и чуть наискосок, как кардиограммы, и поминутно освещали то розовым, то синим светом клубы туч и какие-то густые деревья. Откуда деревья здесь, в комнате со входом с балкона? Не растут на Португальской улице деревья! Ничего на Португальской не увидишь, кроме затоптанного двора, где решетка для выбивания ковров кем-то свернута в железный узел и где уныло скрипят качели без сидений.
Однако деревья определенно были! При вспышках я видела, что они тяжело гнутся то в одну, то в другую сторону. В страшный лиственный вой сливался их оглушительный шорох. «А ведь опять нет грома!» – удивилась я, и гром тут же грянул, причем со всех сторон. Деревья исчезли. Молнии вдруг отодвинулись и продолжали мелькать, маленькие, беспомощные, в каком-то окошке, тоже маленьком. Там на подоконнике рядком лежали восково-тусклые яблоки из сада, и одно из них было надкушено. Где все это? И где я? Мне ведь окошко знакомо, знаком его старорежимный переплет крестом, который делит стекло на четыре квадрата. И яблоко надкушенное (коричневый надкус на зеленом!) мне тоже знакомо, и еще что-то вокруг, при свете молний плохо различимое, но виденное – где? когда? Вот громадный комод, черный, блестящий, с металлическими ручками-ракушками. Я очень хорошо знаю эти ракушки, гвоздики даже знаю, какими ракушки прибиты к тяжеленным ящикам. Я, поддев такую ракушку всей пятерней, тяну, тяну и не могу сдвинуть ящик, на дне которого… И вдруг я понимаю, что всего этого помнить не могу. Не могу, потому что комод стоит в Колчевске, в доме моей бабушки, которая умерла, когда мне было пять лет. А была я в этом доме последний раз вообще в полтора года. И что, я это помню?.. Не может быть! Да, этот комод, это зеркало в резной раме – с лакированной листвой и твердыми деревянными виноградинами, и эти фотографии на стенах, тоже в резных рамочках, только пиленые лобзиком… Вот тленно-желтоватые, нежно-отчетливые фотографические лица (теперь так не снимают!). Я их видела когда-то в Колчевске? Нет! Бабушка их сожгла в девятнадцатом году: мундиры ее компрометировали. Вот какой-то предок в телеграфном, что ли мундире (не разбираюсь я в мундирах!). На фотографии еще и прабабушка с бюстом, туго воздетым едва ли не до подбородка. По бюсту, как по морю, зыбятся складочки и защипочки, и среди них, как челн, брошка в форме лиры… Этого не может быть! Открылся в черноте и небытии коридор, и я все глубже, глубже туда втягиваюсь неведомой силой, ввинчиваюсь, легкая, как сухой лист, безвольная, и несется мимо меня колчевский домик с ветхим, провалившимся парадным крылечком, и шумят явные до последнего листочка, давно позабытые деревья, и прабабушка бежит за мной, одышливо колышет складочками с брошкой и пытается достать меня костяной ручкой старого шелкового зонтика. Но тем же винтом, что вворачивает меня в неведомую темноту, прапрабабушка уносится назад, а зовут ее, оказывается, Капитолина Александровна – вот уж чего я никогда не знала! Теперь я это вспоминаю – и забываю тут же.
– Ну, каково? – дышит где-то в ухе Гарри Иванович.