Прошлой осенью в аду

пальцах.
– Прощай же, дурак, – сказал Бек спокойно. – Слишком далеко ты забрался на этот раз. Тебе не вернуться назад. Юлию пожалел? Не надо, она моя. Прощай!
Почерневший клубистый пар осветился снизу рыжим. Огонь завыл и загудел совсем близко и пыхнул в нас сухим печным жаром. Так все-таки снизу здесь огонь? И не от солнца мрамор теплый? И я погибла? И погубила Агафангела. Он ведь из-за меня попал в эту пропасть, и проклятая мумия Бек швырнет его сейчас, как скомканную бумажку, в свою печь. У, этот уже не человек и не дьявол, а просто ужас. И череп у него нечеловеческий какой-то, вытянутый, зубастый! И я ничего, ничего не могу больше! Подо мной огонь, повсюду пустота и этот проклятый пар, обращающий меня в слизь, в ничто!
То, что я тогда сделала, конечно, дико, странно и выглядит неправдоподобным. Но почему-то в моем тлеющем и плавящемся мозгу явилось одно детское воспоминание, неуместное, но спасительное. Когда Агафангел уже болтался в Бековых пальцах над завывающим жидким пламенем, я стащила с ноги домашний тапочек и изо всех сил швырнула им в Бека, прямо в страшное костлявое лицо. Раздался треск, будто хрустнула вафля. Я зажмурила глаза и поняла, что подвешенность в пустоте и зыби кончились. Есть, оказывается, и низ, и верх, и теперь я вовсю лечу вниз. Лечу долго, как бывает в страшном сне, а уж если до земли долечу, то обязательно разобьюсь в лепешку. Я до сих пор не могу понять, что же тогда со мною было – неужели сон? Но почему тогда?.. Нет, лучше уж написать все, как было, без рассуждений. Мои домыслы все равно ничего не объяснят, да я и сама терпеть не могу, когда авторы в книжках долго рассусоливают.
Итак, я очнулась в полной темноте. Вскоре я поняла, что просто глаза у меня закрыты. Я открыла их и увидела перед собой небо – не бековскую фальшивку, а настоящее тускло-серое небо. Знаю я этот цвет, потому что встаю ежедневно в шесть двадцать. Значит, уже утро? Похоже. Кое-где мерцают металлически звезды. И я спала? Но почему не у себя на кровати? Я ведь прямо на земле лежу! В ту же секунду мне стало адски, невыносимо холодно. Я вскочила не потому даже, что хотела встать, а потому что все мышцы содрогнулись ознобом и сами пришли в движение. Я ведь, оказывается, лежала в холодной пыли, а вокруг меня лесом поднимались иссохшие высокие травы. Ветра почти не было, но травы бумажно шелестели и похрустывали своими нежными мертвыми суставами, которые поддавались даже слабому прикосновению воздуха.
Я сделала несколько робких шагов и раздвинула стебли руками. Трава сухо затрещала в ответ и впилась в мою одежду и руки тысячей колючих крючьев и игл. Какая-то жесткая ветка проворно оцарапало мне щеку. Левая моя нога была босая и страшно мерзла, а тут еще эти колючки!.. Куда я попала? Трава была густая, выше меня – темные спутанные заросли. Куда мне идти? Где я? В каком тысячелетии?
Я огляделась и вдруг заметила вдалеке, над высохшими зонтиками трав, пять унылых прямоугольных вершин. Это были многоэтажки микрорайона Березки. А я стояла в самом центре Первомайского парка! Это открытие ужасным толчком двинуло застывшую мою, замороченную кровь в жилы, от сердца. Я побежала сквозь трескучие заросли, не разбирая дороги и невпопад размахивая руками. Я бежала туда, где торчали многоэтажки, где была жизнь. Я потеряла второй тапочек. Колючие, невероятно вымахавшие на воле, в дикости стебли стегали меня и колотили, цеплялись и язвили, но я бежала, как сумасшедшая. Неведомая сила несла меня. Кажется, я тогда не только могла напролом пересечь Первомайский парк, но и врыться в землю, как бур. Я бежала и бежала, а чертовы заросли все не кончались. Трещали и ломались ветки, колючей пылью сыпались семена, стучали и звенели сухие полынные бубенцы. Наконец, я почувствовала, что ноги уже меня плохо слушаются, я перебираю ими вяло и машинально, будто в воздухе. А главное, сзади бежит еще кто-то и тоже трещит сухим бурьяном. Может, это только эхо моего топота – так ведь бывает. Нет. Вот и голос слышен, и тяжелое, одышливое, ртом, дыхание. Я снова гибну, гибну, гибну! И все кругом темно…
Глава 12
Еще один визит Цедилова
Это звонил будильник. Сначала я подумала, что очнулась и зазудела давешняя муха. Бывают осенью такие мухи – назойливые, злые и несообразительные. Обычно они крупные, в противном черном пуху и гудят до того громко, что издали слышно. Но этот звук был не мушиный – слишком ровный, бестревожный. Муха, та все-таки волнуется и о стекло бьется. Нет, это будильник…
Я открыла глаза. Вторник. Мне ко второму уроку, стало быть, будильник заведен на семь тридцать. Совсем уже светло. Но как у меня все болит!.. Грипп начинается, что ли? Я повернулась на бок, потянула к себе