Прошлой осенью в аду

из милиции. В Первомайском парке на рассвете были обнаружены висящими на дереве комбинезон, куртка и лифчик. Рядом стояли дамские ботинки. Вещи, как выяснилось, принадлежат ученице нашей школы Кристине Вихорцевой.
– Две души! – в ужасе вскричала я.
– Поздно вы заговорили о душе, – изогнула бровь Валентина Ивановна. – Непоправимое случилось. Вихорцева стала жертвой маньяка. Нам всем предстоят тяжелые дни… И как нарочно сейчас разгар месячника сексуального просвещения детей и подростков под патронажем супруги губернатора! На нас такое пятно… Что же мне с вами сделать?
Валентина Ивановна окинула меня кровожадным взглядом:
– Знаете что, ступайте-ка на больничный! Другого выхода нет… Вы запустили сексуальное просвещение, потому что серьезно больны – это убедительная легенда… Я позвоню сейчас главврачу нашей поликлиники. Ираида Сергеевна чуткий, понимающий человек. Она оформит вам больничный с прошлого четверга… Может, в стационар лучше вас законопатить? Вон у вас царапина какая… Да успокойтесь, не тряситесь так! Если не выйдет, направим вас к психиатру. Главное, первое время действовать энергично, потом все уляжется… Не надо плакать. Или нет, плачьте, плачьте – и бегом в поликлинику. Очень у вас нездоровый вид. Крепитесь!
Я не пошла в поликлинику, а побрела домой. В голове у меня все гудело и путалось. Гибель развратной Кристиночки меня потрясла – я всегда полагала, что подобным девицам ничего не грозит. В конце концов находятся обязательно идиоты, которые на них женятся. Но теперь… Кристинино припухлое лицо с глупой и бессовестной улыбкой во весь рот так и прыгало у меня перед глазами, и все выл в ушах вчерашний огонь. Я знала, это он поглотил и бессовестную улыбку, и маленькое всезнающее женское тело. В этом теле ведь было еще и несчастное, изначально назначенное к гибели существо. Оно жило в предательской Кристиночкиной утробе, а потом сгорело в страшной печи у Бека. Слышала я тонкий голосок… Все вокруг показалось мне гнусно, грязно и бессмысленно. Сама я мельче, бессильнее даже вчерашней мухи, бившейся в стекло – так, просто мошка, незаметная, мягкая, никому не нужная, одна из миллиардов живущих, будущих уже мертвых. Нас стая, глупая, докучная, вечная стая… А дома на кровати у меня еще и Агафангел Цедилов в летаргическом сне!
Агафангелу повезло больше, чем Гоголю. К моему приходу он не только каким-то образом без всякой мертвой воды проснулся, но и завтракал на кухне. Если нахальный Бек без спросу накинулся на котлеты, то деликатный Агафангел взял хлеб с маслом и огурец. Все это я оставила ему на столе. Правда, он съел уже целый батон и откусывал от второго.
– Вот, подкрепляюсь, – скромно объяснил он, быстро глотая большой ком батона, и тут же отгрыз еще. – Я страшно устал и ослаб, поэтому съел многовато. Извините!
Я только отмахнулась:
– Ничего! А вы знаете, что на березе новая одежка?
Цедилов печально кивнул кудрявой головой.
– Все это Бек вытворяет? – напрямик спросила я. – Когда вчера вы сказали, что две души гибнут – вы эту жертву имели в виду? Беременная девочка? Вы знали? Это они сгорели – она и ее будущий ребенок. Она моя ученица. Я могла что-то сделать?.. Ну, почему вы молчите?
Да, Агафангел молчал и кусал хлеб. Его голубые глаза были невинно бессмысленные, а зубы маленькие и ровные, будто молочные. Неужели ему две тысячи лет? Наконец он прожевал и сказал:
– Вы обо всем догадались. Только лучше бы вам ничего не знать. И помочь вы ничем бы не могли. Даже я ничего не смог. Эта девочка так любопытна была и порочна, что Беку хватило двадцати двух минут, чтобы обморочить ее и обратить в прах.
– Но зачем?
– Не знаю точно. Он варит какое-то зелье. Так он покупает свои чудеса. Он все живет и живет. Он вселяется в приглянувшиеся ему тела, а за все это плата одна: он должен туда, в этот огонь, отправить женщину, молодую и красивую. Я об этом догадался, наблюдая за ним. Я ведь давно его знаю и пытаюсь мешать, только не слишком хорошо у меня получается. Может быть, удастся хотя бы вас от этой ямы спасти. Я чувствую сейчас, что держу в своей руке вашу жизнь и душу, как вашу руку – и если отпущу, то все погибло. Не гоните меня!
Он действительно сжимал мои пальцы своей бледной прохладной рукой. Лицо у него было безмятежное и отсутствующее. Я уже не боялась сидеть рядом с привидением, только надоело мне быть дурочкой, которой вертят все, кому не лень.
– Агафангел – это ваше настоящее имя? – спросила я строго.
– Да. У меня все почти настоящее. Фамилия только случайная. Я нашел на улице какой-то листочек, вроде бы анализ крови – я не уверен – и там была фамилия Цедилов. Я подумал, что эта мне подойдет. Фамилии я меняю, языки учу, а так я всегда тот же…