Прошлой осенью в аду

– И… сколько вам лет?
– Много. К чему об этом говорить? Вы еще начнете снова меня бояться и чем-нибудь огреете. Но что я могу с собой поделать? Мне много лет.
Я решительно встала.
– Все, Агафангел, хватит темнить! Я верю теперь, что вы мне не желаете зла, а потому не буду больше ни драться, ни обсыпаться песком. Даже пожить можете у меня несколько дней. Только спать вам придется в гостиной, на диване.
– Это далеко! – запротестовал Агафанге. – Я должен быть рядом. Кто знает, что он удумает, он такой хитрый! Неужели вы боитесь меня? Вы не верите в братскую любовь?
– Верю, верю, – на сей раз согласилась я, – только у нас не принято спать в одной постели с братьями. И вообще, не заговаривайте мне зубы и не отвлекайтесь! Если вы действительно хотите, чтоб я спаслась от Бека – или как там его зовут? как-то на «гэ»? – я должна хоть что-то о нем знать. Как от него избавиться? Может, есть слова какие-то, вроде «рассыпься»? Или травы? Или мази?
Цедилов замахал руками:
– Что вы! Я ничего такого не знаю! Неужто вы могли подумать, что я тоже колдун? Наверное, есть какие-то яды, которыми его можно извести, но для этого самому надо стать таким же чертом. Тогда уж лучше умереть!
– Вам это, судя по всему, не грозит, потому вы рассуждаете так легко. А мне каково? У меня нет вечности в запасе. Если вы никаких средств не знаете, хотя бы расскажите, откуда он такой взялся? Теперь-то наука далеко вперед шагнула, я, возможно, сама что-нибудь придумаю.
– Про науку – это вы ему скажите, – улыбнулся Агафангел. – Он-то наоборот считает, что она назад шагнула. Его, мол, тайные знания таковы, что с ними в сравнении Интернет – каменное зубило.
– Может, он и прав? Ведь он жжет людей, как мусор, и никаких следов. Думают, что где-то есть ванна с кислотой… Ну, неужели нельзя его на чистую воду вывести? Хотя бы в тюрьму посадить? Смертной казни у нас теперь нет, но…
– Посадить можно. Можно даже четвертовать, только толку никакого от этого не будет: он натужится и тут же прыг в другое тело. Вы хороните груду старья, а он всегда живой, только физиономия другая. Однажды он даже грудным младенцем был, в Германии – новорожденным графом фон Кренцем. Самого графского младенца он уморил и влез в тельце. Лежит себе в колыбельке, орет, пеленки пачкает. Скончался чернокнижник Боус (его тогда инквизиция как раз вычислила) – остался графенок Кренц в мокрых подгузниках. Всех провел! Кукушонок…
– А вы как с ним познакомились?
– Если я рассказывать начну, вы, Юлия, ни за что не поверите. Вы и сейчас, наверное, думаете, что я чокнутый. Но я не чокнутый. И не привидение, потому что никогда не умирал. Я, собственно, его создание в каком-то смысле. Сейчас поймете, почему…
Агафангел отпил кефиру и начал рассказ. На следующий же день я его записала, и довольно точно: память на тексты у меня профессиональная, изложения мне удавались с детства. Только вот за детали ручаться я не могу, а проверить негде. События же все те, что описал Агафангел. За их реальность я тоже не отвечаю. Я такого придумать сроду бы не смогла.
Рассказ Агафангела
Я родился в Сирии, в Апамее. В мемуарах (их пишут обычно старики, которые, как известно, в памяти дальнозорки) много говорят о детстве, но я не буду. Это ведь к делу не относится, да и вспоминать почти нечего. Родители мои были, конечно, несвободны, раз я вырос среди домашних мальчиков-рабов грамматика Анаксаклита. Меня выучили писать, декламировать, играть на кифаре. В семь лет я уже дорого стоил. Однажды я и пел, и играл, когда хозяин обедал с приезжим другом. Я так тому понравился, что он увез меня в Рим. Не знаю, подарил или продал меня Анаксаклит – вернее второе. Он был хоть и философ, а скуп, как старая баба. Он любил говорить, что деньги зло, поэтому их следует собирать в горшочки и закапывать в памятных местах, с глаз долой. Иногда это зло полезно – надо купить дом, справить одежду, пригласить врача; тогда следует откопать горшочек и выпустить зло наружу. Только понемногу. Все в меру!
В Риме у Хрисиппа, Анаксаклитова друга, была грамматическая школа . Я помогал ему. Хрисипп был немолод, подслеповат и очень сонлив. Мальчишки, маявшиеся за грамматикой, все норовили поколотить меня и даже специально проносили под одеждой камни, чтобы в меня швырять. У римлян одежды длинные и мешковатее, чем у греков, ученики Хрисиппа сплошь были благородные юноши в тогах, и булыжников под своими тряпками могли нанести сколько угодно. Я норовил спрятаться за хилым плечом Хрисиппа, и дети частенько его будили камнем, но он был добр, терпелив и жалел, как зверушек, грубых маленьких варваров. Я обещал не вдаваться в воспоминания детства, но вы, Юлия, учительница, и вам понятны мои тогдашние неприятности.