Прошлой осенью в аду

Хрисипп говорил: «Удивительно, как это люди достигли мудрости и разумения при том, что мальчишки ненавидят учиться? Не иначе сами боги вмешались и понудили первых школьников ходить в первую школу. Нельзя и представить, чтоб дети отправились туда сами собою и добровольно».
В семнадцать лет я готов был учить и греческому, и латыни, и музыке. Со временем, наверное, Хрисипп отпустил бы меня (он и сам был отпущенник ), и я завел бы свою школу, но Фортуна повернула колесо иначе, и я попал в дом Юлии Присциллы. Той самой, на которую вы похожи. Она была вдова, не так богата, но хорошей семьи. Ее единственный сын Цецилий, восьми лет, был очень слабый и болезненный ребенок и не мог ходить в школу. Его учили дома. Хрисипп уступил меня Юлии и особенно рекомендовал ей мою нравственность. Его школа вообще славилась строгостью в этом смысле, тогда как в других между учителями и мальчиками творились всяческие непотребства. Я стал учить Цецилия. В науках он подвигался плохо, потому что много болел, лежал неделями и был так прозрачен и хил, что под слабой кожей видно было биение почти всех его жилок. Юлия день и ночь боялась, что он умрет. Но боги медлили и щадили ее.
Три года я прожил в этом доме. Цецилий был все так же слаб и бледен, но жил. Славный мальчик; однако жизнь едва в нем теплилась, разум томился, и учить я должен был не столько грамматике и счету, сколько приличиям, каких требует близкая смерть от человека его звания. И он выучился терпеть, превозмогать и избегать грубого, зверообразного выражения страданий и боли. Он пил с насильной улыбкой горчайшие лекарства, болея, лежал смирно, почти не стонал, говорил разумно. Я гордился им и тосковал, что он все-таки угаснет молодым. А уж что после этого со мною будет, и вовсе неизвестно.
В ту пору неожиданно приехал Геренний, который теперь Гарри Иванович Бек. Он даже и лицом сейчас похож на себя тогдашнего, хотя бывал и совсем иным. Никто его не ждал. Он был родственник давно умершего мужа Юлии. Лет двадцать назад он служил легатом в Африке и там пропал. Говорили, что он зарезан был в стычке с нубийцами, что он утонул в Ниле, что взят в плен каким-то диким племенем, чуть ли не каннибалами, и сожран. Много слухов ходило, но как он сгинул, никто толком не знал. Африканцы не просили за него выкупа, как это бывает обычно при пленении, и клялись наместнику, что в глаза не видали никакого Геренния; тела его тоже не нашли. Значит, погиб. Юлия изредка вспоминала о нем (она видала его девочкой) и жалела, потому что нет горше участи, чем быть непогребенным.
И вот он объявился в Риме живой, здоровый и загорелый до черноты (теперь он много белее лицом). Было у него много рабов, денег, добра, привезенного из Африки, к тому же он отсудил у наследников родительский дом и виллы. Он рассказывал, что был похищен чернокожими кочевниками, скитался с ними, жил при египетских храмах и прошел там посвящения, потом снова скитался и разбогател в таких дальних странах, каким и места не может быть на земле. Только затосковал он по родине и вернулся в Рим, бросив все варварские посети, в Рим. Все это казалось правдоподобным, но проверить ничего было
нельзя. Жил он как бы на покое: он был далеко не стар, но все должности уже упустил (ровесники его были на вершине карьеры – не угонишься). Друзей у него не было, чего он желал, кроме покоя, было непонятно. Такие люди всегда возбуждают слухи, а о Гереннии слухи сразу же пошли страшные и невероятные. Я узнал от служанок Юлии, что Геренний – маг, посвященный в неведомые африканские таинства – обращается по ночам в аспида, вползает в добрые дома и льнет к самым красивым женщинам, которые от его прикосновения цепенеют и не могут проснуться. Он тем временем соединяется с ними. Женщина, с которой он был, начинает вдруг худеть и чахнуть, как бы ни была здорова прежде и какие бы искусные лекари не брались ее исцелить. Она не ест, зеленеет, волосы ее сходят клочьями, а когда через месяц она умирает, в складках ее одежды находят свежеснесенные змеиные яйца. Если разорвать скорлупу такого яйца, то увидишь большой, редкой чистоты алмаз. Но нельзя его касаться – он тут же рассыплется мелкой седой золой, а дерзнувший заболеет проказой. Поэтому яйца выбрасывали в безлюдных местах, где аспид сам собирал их и сносил в свой дом. Глупейшие бабьи бредни! Я не верил им, не верила и Юлия; она говорила, что все выдумывают завистники. Ведь у Геренния в самом деле много было алмазов (тогда их почти не могли гранить), и он дарил их Юлии. Я видел эти странные стеклянистые камни, якобы снесенные мертвыми женщинами. Камни, просто камни, но они резали стекло!
Геренний дарил Юлии алмазы, и редкие ткани, и вещицы невероятно тонкой работы. Все знали, что он хочет жениться на ней. Она его все-таки побаивалась, а он твердил, что Цецилий скоро умрет,