Прошлой осенью в аду

я узнать устройство незнакомого двора и дома, куда меня никогда не пустили бы на порог? Геренний презирал меня, говорил, что я ничему не научил Цицилия, и советовал Юлии продать меня в какую-нибудь школу.
– Посмотри на ту дверь, – сказала женщина и, взяв мою голову за виски, повернула влево, – она ведет на задний двор. Видишь?
Я видел. Народу на этом дворе хватало: какая-то старуха расстилала сушить на тряпках зелень, чернокожие рабы грелись на солнышке. Их тела сверкали, как металлические. Дверь я запомнил. Еще запомнил, как на задний двор пройти из сада.
– Эту дверь сегодня забудут запереть, – сказала женщина, улыбаясь. Я смотрел на дом Геренния и не видел ее лица, но по голосу знал, что она улыбается. – Иди все время прямо.
– Я не умру сегодня? – спросил я, но она уже отпустила мои виски и ничего не ответила.
Я быстро оглянулся. Никого рядом не было. Не было следов ног в пыли. Не слышно было ни шагов, ни треска приминаемых трав, ни шума одежд. Тишина стояла такая, что я расслышал шорох горячего воздуха, волнами поднимавшегося кверху. До сих пор помню это звук: он похож на тот легчайший скрип, какой бывает, когда касаешься шелка.
Я вскочил на ноги. Далеко было видно с холма, но женщины нигде не было. Голова у меня слегка кружилась, а там, где прикасались ее пальцы – на висках – долго сохранялась прохлада, будто руки ее были натерты мятой. Я уже не так дрожал от возбуждения, как тогда, когда выбежал из дома Юлии. Я начал размышлять и понял, что женщина эта – некая богиня или дух. Явилась она в послеполуденный жар, в ту томительную пору, когда кругом тихо, безлюдно и пусто. В такой час всегда появляются призраки. Необычный рост и красота говорили о том, что она из бессмертных – но кто? Исида? Великая Матерь? Сама Юнона? Или же это этрусское божество, такое древнее, что стало безымянным и оставило зверообразие в угоду латинским обычаям? Много лет я пытался доискаться, а до сих пор не знаю даже, явь то была или сон. Но что пришло это свыше – убедитесь.
Наступила ночь. Она такая была звездная, пахучая, черная, будто знала, что будет для кого-то последней. Я набрал за пазуху медового печенья, которое искусно готовили у Юлии. Я думал печеньем отвлечь или приманить собак, если они вдруг набросятся на меня у Геренния. Однако он не держал этих свирепых, но простодушных тварей, предпочитая чернокожих сторожей.
В усадьбу я пробирался со стороны сада, влезши на высокое дерево за оградой и спрыгнув с другой ее стороны. Это рискованное дело, но я был легок и гибок, и ни одна ветка не хрустнула подо мной. В саду было тихо. Шел конец июня, насекомые еще не так зудели и скрежетали по ночам, как бывает ближе к осени. Я слышал только редкие плески жирных рыб в пруду да тихий шелест листьев. За день сад нагрелся, а вечером садовники обрызгали и траву, и деревья, и песок. От этого пахло сладко, как в первые минуты дождя, и мне вдруг жаль стало того мира, который я, возможно, нынче же покину. Ничего у меня в нем нет – ни дома, ни родных, ни скарба – но есть этот запах, и тысячи других запахов, и цвет неба, и вкус воды, и всяческие звуки. Но все-таки я даже шага не замедлил. В тени построек, где, видимо, спали домочадцы Геренния, вступил на задний двор. Тут уж несло и кухней, и даже помоями, хотя вообще дом Геренния содержался в большом порядке – всюду подметено, сад подстрижен, нигде ничего не валяется. Я вдоль стены прокрался к двери, которую указала мне днем неизвестная богиня. Я тронул дверь рукой – она подалась совершенно бесшумно. Я ободрился и уверовал в свою удачу.
Когда я прикрыл за собой дверь, то оказался в полной темноте. Я помнил указание идти вперед, но не знал, что имелось в виду: то ли расположение нужной мне комнаты, то ли безыскусное прямое поведение в деле. Я пошел прямо и на ощупь, изредка кося в сторону, натыкаясь на шершавые стены и снова выходя на верную дорогу. Мне начало казаться, что я уже несколько часов ступаю в потемках. Потом впереди что-то забрезжило, но я попал всего-навсего в комнату с выходом в сад. После темноты тени стриженых кустов на песке показались мне невыразимо прекрасными, как и ночные птичьи голоса (я не боюсь, как многие, крика сов). Звезды блестели теперь еще сильнее, чем тогда, когда я лез на дерево у ограды. Они пестрели и подмигивали, будто уговаривали остаться, не лезть в преисподнюю. Вот бы еще минуточку постоять и посмотреть на них! Однако на противоположной стене комнаты чернел проем, и я устремился туда. Мне надоело томиться любовью к миру и жизни, каких до этой ночи я в себе и не подозревал. Так я никода ничего не разузнаю! Надо идти вперед: боги любят смелых.
Новый коридор оказался таким же темным, как и прежний. «Уж не по кругу ли я хожу?» – подумал я: мне было известно, что некоторые богатые дома устроены подобным образом. Но отступать