Прошлой осенью в аду

уже было нельзя. Впереди показался слабый отсвет огня, что придало мне силы, и я поспешил, стараясь не шуршать по полу босыми ногами. Когда я подошел поближе, я понял, что видел свет, сочившийся сквозь щелку в плотном занавесе, который закрывал дверной проем. Я прильнул к стене и боком подкрался к щелке. Занавеса касаться я боялся, чтобы его движение не выдало меня. Я видел теперь то, что желал!
Еще мальчиком, у Анаксаклита, я читал в одной книге, что мир погибнет в огне. Я и сам не сомневался в этом. Разве огонь не губит все живущее? Разве жар не убивает больное тело, прежде чем оно остынет навеки? Разве само тление не есть медленный огонь, дающий вполне ощутимую теплоту? Огонь кажется живым, подвижным, между тем это всегда смерть. Поэтому когда в комнате Геренния я увидел большой огонь, то не удивился. Я сразу понял, что дядя Юлии связан с тайными силами. Ведь обычный человек боится пожара, гасит светильник к ночи и в забвении сна ожидает нового утра, не смея вглядываться в ночные призраки. Геренний же безбоязненно зажег огромный огонь в своем доме, убранном роскошно и полном бесценных вещей. Огонь плескался и перебегал кудрявыми струйками в квадратном бассейне посреди комнаты. Мраморные колонны лоснились рыжими отсветами, громадные тени носились друг за другом по углам. Огонь гудел – вы, Юлия, знаете уже этот звук. От него кровь останавливается в жилах! Я думал сначала, что в бассейн налито масло или та черная горючая жидкость, какую привозят из Диридотиды – я видел такую диковинку в Апамее. Но позже я понял, что бассейн – лишь дыра, прободение земли до тайных недр, где, как говорят, обитает сам Вулкан. Там пылает вечный и ненасытный огонь – сам по себе, не требуя ни топлива, ни притока воздуха, как требуют того и другого те его частицы, что даны нам на земле и теплятся в наших очагах. После я часто видел, как Геренний прорывает твердь земли и припадает к этому огню, который недаром зовется адским. Там, я думаю, и скрывается его властелин, что меняет злодеяния на бессмертие, насыщает демонов огнем и силой. Ведь Геренний может испепелить человека даже прикосновением, а потом все думают, что несчастного поразила молния!
Тогда же, у щелки в занавесе, я замер от ужаса и изумления. Геренний стоял над огненной купелью. Одет он был в одежды чудовищного вкуса: длинные, сплошь залитые и затканные золотом и расшитые дорогими камнями. Должно быть, варвары Африки падают ниц, видя своих царей в подобных нарядах. Но для разумного человека таскать на себе содержимое нескольких сундуков и нелепо, и нездорово.
Кроме Геренния, четверо чернокожих рабов стояли по краям бассейна и размешивали трезубцами огненное варево, которое было не только горячо, но и неимоверно вязко, потому что работали они с усилием, и пот катился с них градом. Геренний подгонял их злыми криками и вглядывался в середину бассейна. Казалось, он ждал оттуда какого-то знака. Я, как ни силился, не мог ничего там увидеть, кроме ослепительных кругов и пузырей, какие бывают на кипящей каше. Правда, я стоял слишком далеко.
Вдруг Геренний вскрикнул и поднял руку. Рабы перестали размешивать огонь, поспешно легли ничком у края бассейна и надвинули на глаза пестрые повязки, покрывавшие их курчавые волосы. Геренний воздел к небу руки, произнес что-то на неизвестном мне наречии и кинулся в угол. Там стояло множество алебастровых и стеклянных сосудов самой тонкой и удивительной работы. Он выбрал один сосуд и подошел с ним к огненному бассейну. Я увидел, что сосуд озарился изнутри, как светильник, матовым и нежным светом. Что-то алело в сердцевине этого света, что-то билось слабо и ровно, будто сердце. Геренний осторожно вылил содержимое сосуда в огонь. Струя была тонкая и бледная, как разбавленное молоко и, касаясь огня, тут же с тихим шипением обращалась в пар, который стоял над бассейном неподвижным прозрачным облаком. Каков же был мой ужас, когда я увидел, что облако, поволнившись и поколебавшись, сложилось в лежащую человеческую фигуру. Это был бедный Цецилий! Совсем такой, каким я оставил его нынче вечером, он смирно лежал под своей простынкой и, казалось, спал, бессильно склонив набок голову и прикрыв глаза, вокруг которых цвели нежные голубые тени. Геренний снова что-то говорил, а я не мог оторвать глаз от ребенка, который парил на беленькой, знакомой мне подстилке над огнем, беспечно свесив тонкую руку, вздыхая и облизывая пересохшие губы. Это был совершенно наш Цецилий, между тем как сквозь него, как сквозь туман, просвечивали мраморные колонны, расписанные гирляндами стены и еще одна занавешенная дверь, точно такая же, как та, за которой я тогда стоял. Я так был поражен этим видением, что упустил мгновение, когда Геренний задрожал, будто в припадке. Его золотой плащ встопорщился коробом,