Прошлой осенью в аду

затрещал – его прошила самая настоящая молния, извилистая, как сухая ветвь. Геренний подпрыгнул, скорчился и завыл от боли. Но он продолжал заклинать и даже пытался поймать молнию дрожащей рукой в дорогих толстых перстнях. Это ему не удавалось. Молнии продолжали кромсать вдоль и поперек его мантию. Со страшным треском она пошла клочьями. Дорогие камни отскакивали от нее и стучали по полу, будто град. Пахло паленым. Золотые нити плавились и, как масло, капали на мрамор. Геренний кричал уже в голос, истошно, но все-таки шарил руками по своему расползающемуся одеянию. Я подумал тогда, что именно такое платье дала Геркулесу Деянира .
Наконец Геренний ухватил одну из молний, самую крошечную, тонкую, как ивовый прутик. Однако она жгла ладонь так, что та дымилась. Геренний выл, но не выпускал ее. Он размахнулся и метнул эту молнию прямо в парящего над его головой Цецилия. Прозрачное видение помутилось, на миг исполнилось материей и плотью, и кровь его ручьями хлынула прямо в огненное варево. Цецилий кричал беззвучно, кровь все лилась; видение стало блекнуть, пока вовсе не исчезло. Тогда Геренний сбросил свои золотые лохмотья и с гиком прыгнул прямо в огонь. Он плескался там, фыркал и хохотал, будто был в бане. Иногда он погружался в огонь с головой, а когда выныривал, тело его делалось тугим, сверкающим и золотым. Я видел золотые статуи на Капитолии – он стал совсем таким же! Я знал, что он немолод, а это золотое тело было юным, гладким, мускулистым. Неужели излитая в огонь юность бедного Цецилия так преобразила его?
До той минуты я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, потому что был ошеломлен увиденным. Но омоложение и золочение Геренния кровью ребенка так меня возмутило – я ведь был молод и безрассуден! – что я высунулся из-за занавеса и закричал, не помня себя:
– Проклятый колдун!
Геренний вынырнул из огненной волны, и я увидел вместо знакомого лица золотую маску – невероятно красивую, юную, страшную. Золотой рукой он захватил и швырнул в мою сторону ком огня. Занавес вокруг меня вспыхнул весь разом. В ужасе я отскочил в сторону, оглянулся – коридор, которым я сюда прошел, уже пылал. Я побежал к тому занавесу на противоположной стороне, который рассмотрел раньше, но он оказался ловушкой: проход был заложен камнями. Геренний, огромный, мощный, весь в золотых буграх мышц, уже выбирался из бассейна, глядя на меня с чужого золотого лица огненными кровавыми глазами. Я заметался по залу и боялся споткнуться о распростертые тела рабов. Рабы не шевелились. Геренний не призывал их на помощь, и я догадался, что они либо без памяти, либо мертвы. Спасения мне не было. Геренний наступал на меня, оставляя босыми ногами на мраморном полу золотые следы – сверкающие, тончайшие, как те пластинки, которыми золотят статуи. В бассейне жидкое золото, теперь я был в этом уверен. Вот откуда несметные богатства Геренния! И он сейчас спалит меня, как промасленную тряпку, или расплавит в своем бассейне, а потом начеканит монет!
Тут я сделал единственное, что мне оставалось: бросился в угол, где стояли во множестве сосуды. Это его зелья, я уже понял. Я схватил несколько самых больших и красивых сосудов в охапку и ждал Геренния.
Тот остановился и растерянно сел на пол. Он был напуган.
– Не трогай их, – тихо попросил он. – Ты будешь жить, если не тронешь их.
– Врешь, – ответил я, стараясь захватить еще какую-нибудь склянку. – Ты выпьешь из меня кровь, как из Цецилия. И Юлию убьешь. А я хочу чтобы Цецилий жил!
– Это уже невозможно. Ничего из сделанного не вернешь назад. Тебе же я оставлю жизнь, дам свободу и богатство, о каких ты и понятия не имеешь. Ты станешь купцом, харчевником или грамматиком – о чем ты мечтаешь? Или можешь вовсе ничего не делать, только наслаждаться дарами жизни многие годы. Ну, поставь эти посудины… В них драгоценные зелья, я вез их из Африки и не пролил ни капли. В них вся сила мира. Даже бессмертные боги бессильны перед ними.
Он, золотой, стоял на коленях перед рабом! Не вполне рабом: я весь этот день уже знал, что буду свободным. А ум мой, только мой, был свободен всегда, и я сказал:
– Снова врешь. Твое золото – кипящая грязь. К утру оно остынет и станет пемзой.
– Нет, оно настоящее. Смотри!
С этими словами он сморщился и стиснул свою ногу. Кусок золотой кожи отделился от нее и остался в руках Геренния, будто он снял золотые поножи, под которыми осталась самая обычная нога, жилистая и волосатая. Противно было бы даже коснуться этой золотой выползины; гадючья кожа показалась бы мне более красивой и желанной, а Геренний все совал мне в руки свой золотой чулок.
– Бери, бери! Таким, как ты, кроме золота ничего не нужно.
– Твоего ничего мне не нужно, – ответил я. – То, что я тут видел, ужасно и богопротивно.