Прошлой осенью в аду

муха, назойливая и глупая. Нет, почему же глупая? Она пробивается в жизнь, но все равно обречена, как и я теперь. Умрет не сразу. И все-таки умрет. Она видит теперь перед собой толщу воздуха, небо; листья так близко шевелятся, в них тени и свет дрожат и меняются местами от толчков ветра. Ей бы туда! Она ведь не знает, что такое стекло и почему оно неодолимо. Поэтому ей легче, чем мне. Я все знаю. И я тоже глупая муха, забравшаяся за непроницаемую стену. Сколько мне еще о нее биться?.. А потом я буду лежать, иссохшая и тусклая, на подоконнике. И мне будет все равно.
Вдруг я услышала звонок. Такой знакомый! В мою квартиру! Он был глуше, чем обычно, но все же существовал. Кто-то звонил. И я еще, значит, жива! О звони, звони, стучи, ломай дверь – я здесь!
Звонок бренчал все настойчивее. Я понимала, что бессильна пошевелиться, побежать, открыть – но кто-то, возможно, взволнуется, что я не отзываюсь? Поднимет тревогу? Хотя бы Наташка… Надежда – не знаю, последней ли она умирает, но действительно очень живуча. Я убедилась, я узнала, что надежда не символ, не аллегория, а просто маленькая птичка, и потому, когда звонок зазвенел, маленькая птичка дернулась и порхнула в моей груди, и забилась о ребра, и затрепыхалась, и вылетела вздохом. Бек почувствовал неладное и скосил на меня страшные мутные глаза. Он тоже прислушивался и ждал, но не боялся. У него запасены тысячи мерзких уловок, чтобы отвадить любых моих спасителей. Иначе и быть не может. Только Агафангел… и я не могу его позвать! Зачем он поплелся куда-то? Может, он и звонит? Нет. Ему ничего не стоит пройти сквозь любую дверь… Звонки такие длинные, бестолковые… Не Наташка… Не Макс…
Помогите!
Наконец Бек довольно осклабился: звонки прекратились. Он втянул в себя жаркий воздух и снова впился в мою руку. Его длинные животные ресницы позолотились. В ту же минуту послышался новый, неожиданный звук: в двери поворачивали ключ. Поворачивали осторожно, но умело. Лязгнула железная танковая дверь; затем ключ мягко, как в подушку, вошел в замок второй двери.
– Юлька! Что за вонь у тебя? – донесся из прихожей безмятежный голос Седельникова. Ну, конечно! У кого еще есть ключи от моей квартиры! Кто еще мог притащиться в такое время. Очевидно, бывший супруг снова проголодался и решил навестить мой холодильник, по которому соскучился, как по родственнику. Я угадала: Седельников, не сняв даже ботинок у порога, топал прямиком на кухню.
– Батюшки! – заорал он на пороге. – Да тут пожар! Горим!! Юлька, где ты? Ты жива?
В серо-оранжевом дыму смутно проступила его широкоплечая фигура. Он размахивал руками и какой-то палкой, стараясь разогнать удушливый дым. Ему бы бежать к телефону, броситься в службу спасения, а он только топтался на месте и вопил не своим голосом:
– Юлька! Ты жива? Юлька!
Вот балда! Даже Бек сощурился иронически. Седельников наконец пробился к горящему ручью, влез в него и снова раскричался:
– Черт! Тут течет что-то! Юлька, это постное масло у тебя, что ли, горит?
Он, кряхтя, перемахнул через страшный, но неширокий поток и почти ткнулся в нас с Беком.
– Юлька, это ты? Слава Богу! Я уж думал, что ты угорела. А это что за хмырь?
Только Седельников мог назвать Бека хмырем. Это был теперь атлет громадного роста с жестким лицом и золотой кожей. Его поношенный пиджак странным образом перелился в нечто черное, неопределенно-фалдистое и поблескивающее. Хмырем скорее выглядел нечесаный, опухший, помятый Седельников. В руке, как выяснилось, он держал никакую не палку, а розовый бабский зонтик – кажется, тот, что лежал позавчера у него на столе в магазине. Все понятно: услужил очередной любовнице, вправил спицы и шел вручить в комплекте с моими котлетами или еще чем-нибудь в этом роде. Подлец!
Бек глядел на Седельникова бесстрастно, сверху вниз. Тот ничего не понимал.
– Что это за образина? – снова поинтересовался он. – И что вы здесь устроили? Дом ведь спалите… Ой, Юлька, какая ты бледная! Тебе нехорошо от дыма? Выйди на воздух, что ли…
Он не договорил: Бек плюнул в него чем-то зеленым и жидким. Плевок метко угодил Седельникову в живот и зловонно зашипел на куртке.
– А-а-а-а! – взвыл Седельников. Ядовитая слюна Бека прожгла огромную дыру и в куртке, и в рубашке. Из дыры глянуло что-то страшное, мокрое, грязно-красное. Бек улыбнулся одними зрачками, которые вдруг расширились и блеснули атласной зеленой глубиной.
– Ну, ты, зар-р-раза, – прошипел, багровея, Седельников и двинулся на Бека. Тот снова плюнул. Но Седельников в институте не зря занимался волейболом: он довольно ловко увернулся, и плевок шлепнулся далеко и мимо. Запахло паленым линолеумом. Седельников еще не отошел от боли, еще тряс башкой и морщился,