Прошлой осенью в аду

попытался сдвинуть меня, я покачнулась, рухнула на стол и, должно быть, ударилась, потому что послышался глухой стук. Но стол же не дал мне свалиться на пол. Седельников обхватил меня и с кряхтеньем поволок к горячему ручью. Я представила, как будут волочиться по пламени мои ноги. Если они как-то уцелели, если я еще существую…
Большая золотая рука легла Седельникову на плечо, сверкнув квадратными золотыми ногтями.
– У, зар-р-раза, – снова провыл Седельников и выпустил меня. Я медленно, как снежная глыба, осела на пол и уперлась виском в стол. Что я сейчас такое? Бесчувственное тело? Кукла? Прозрачный дымок, как Цецилий?
Седельникову снова удалось увернуться от Бека. Он присел, выскользнул из-под громадной золотой длани, отскочил и свирепо набычился. Бек, размазав по золотому лицу черные слезы, замер и дышал мерно, как насос. Его черные одежды затрещали и заволновались крошечными молниями. Ну, все, сейчас пустит в ход свои заряды – и конец Седельникову! Тот тоже почувствовал приближение решительной минуты. Он отступил немного и вдруг рванул на груди засаленную рубашку.
– Зар-р-раза! – воскликнул он в очередной раз. – Думаешь, напугал этой трескотней? Этой дешевкой? Что у тебя – фокусы, пиротехника? Так ты поспешил – до Нового года еще далеко. И ты, гад, не доживешь до елки.
С этими словами он быстро выхватил из ящика стола куриный топорик и бросился вперед. В животе у него зияла ужасная рана, лицо почернело от копоти, брюки обгорели, но он был зол и страшен. Я знала: теперь он не остановится. Как тогда, когда он собрался прыгать с моста, и стоял, качаясь, на хлипких ржавых перилах. Такое же было у него решительное ужасающее лицо! Первый удар топориком Бек получил в подбородок, от чего погнулось и перекосилось гладкое золото. Второй пришелся по носу, и тогда только Бек смог снова плюнуть. Его зеленый яд смешался уже с той чернотой, которая была, очевидно его кровью. Седельников снова попытался увернуться, но длинная струя задела-таки плечо, и кровь хлынула ручьем. Седельников даже не вздрогнул, только снова занес топорик. Бек метнул в него извилистую тонкую молнию. Она осветила синим потное лицо Седельникова. Топорик упал на пол и свернулся баранкой. Но Седельников и не думал сдаваться: он отлично знал боевые возможности моей кухни. Он тяжело перемахнул через кипящий ручей, который так и взвился весь огненными кудрями, и из рыжего дыма в громоздкого, трещащего молниями Бека полетел табурет.
– Юлька, на пол ляг ради всего святого! Зашибу! – вопил Седельников диким голосом, каким обычно кричал, играя в футбол на пикниках. Я бы рада была лечь. Еще больше мне хотелось стереть брызги зеленых слюней Бека, которыми я была осыпана, как конфетти ( я боялась, что от них на плечах останутся шрамы). Нет, лечь под стол я не могла, но все-таки прижалась к нему до такой степени, что чувствовала щекой те бороздки, что продрал в ножке стола Барбос, точа когти. А Бек, наконец, потерял терпение. Он завертелся на месте, завернувшись в свою черную мантию, и было заметно, что Седельников прожег в ней обогревателем изрядную дыру. Сквозь дыру угрожающе мелькали бугристые золотые мышцы. Вокруг Бека быстро возник тугой горячий вихрь, пригнувший огненные буруны и несколько разогнавший дым. Я увидела за ручьем Седельникова с очередным табуретом, но сделать бросок он никак не мог: его несло ветром и с размаху било о стены.
– Как я забыл об этом придурке? – бормотал про себя Бек. – Не позаботился в свое время, и приходится терять драгоценные минуты. Иди же, иди ко мне!
Это он приказал мне. Конечно, встать и подойти к нему я не могла. Он просто протянул мне руки, и я прильнула к ней сама собою, против воли, как к магниту.
– Не трогай ее, урод! Юлька! Не давайся! – орал надсадно Седельников, распахнув дверцу буфета и хватая жестянку с манной крупой. Нас тут же осыпало удушливым манным снегом. Бек закашлял гулко, тяжело.
– Ага! – возрадовался и запрыгал на другом берегу огненного ручья Седельников. – Попал! Ура, мы ломим, гнутся шведы!
Следующим его снарядом стал пакет макаронных изделий в виде букв алфавита (я покупаю их для Макса). Буквы легонько потрескивали, отскакивая от золота. Много их почему-то прилипло к лицу Бека, и я даже видела, как он слизнул одну с губы воспаленным языком, синим, как у буйвола. Седельников одушевился и стал метать в нас все, что под руку попадало: перловку, соду, сахар, порошок для чистки раковин. Бек не обращал уже никакого внимания на эту суету. Он снова наклонился ко мне помятым злым лицом, запорошенным и страшным, и я поняла что сейчас он допьет мою душу, как выпил некогда жизнь Цецилия.
– Юлька! – только и услышала я, потому что золотое лицо вдруг обрушилось на меня, а свет померк. Когда я пришла