Прости и спаси

самое страшное позади, а меня вновь накрывает страхом. От того что она никогда меня не простит. Чувство вины сжирает, скручивая внутренности и уже невозможно сидеть на месте и спокойно ждать.
— Миронов, — окрикивает медсестра. — Пройдите в кабинет Федора Αлексеевича, — и указывает на дверь. Поднимаюсь, вдыхаю и быстро захожу к доктору.
— Ну что же, в принципе все хорошо, — сообщает мне врач. — Анализы в норме, травма головы поверхностная. — Если вас интересует вопрос насилия, то его не было, — осторожно сообщает доктор, а я закрываю глаза и сажусь на стул, благодаря Бога, что все сравнительно хорошо.
— Почему она тогда была без сознания?
— Вы, наверное, не в курсе, срок маленький. Ваша жена беременна и при перенесенных переживаниях это нормально, знаете, организм человека так устроен, при стрессовых ситуациях…
— Беременна? — переспрашиваю я, прерывая врача.
— Да, поздравляю, срок небольшой, около четырех недель, точно вам скажет тот, кто будет вести беременность вашей жены, — тру лицо руками, потому что мне хочется смеяться и плакать одновременно. Моя маленькая Лисичка подарит мне ребенка. И тут же накрывает лютой яростью от того, что этот псих мучил не только мою жену, но и ребенка.
— Я могу ее увидеть?
— Да, конечно, мы вкололи ей успокоительное, она спит. Я бы хотел ещё сутки понаблюдать вашу супругу.
— Спасибо, сколько я вам должен? — спрашиваю, понимая, что клиника негосударственная.
— Ну что вы? Все давно оплачено.
— У Аронова здесь абонемент?
— Можно и так сказать, — ухмыляется доктор.
— Выпишите мне отдельный счёт, — настойчиво прошу я и доктор кивает.
Выхожу из кабинета и спешу к моей жене. Захожу в одноместную палату и тихонечко подхожу к ее кровати, стараясь не разбудить. Моя девочка спокойно спит, иногда всхлипывает как ребенок, словно ей снится что-то плохое. Хочется взять ее на руки, прижать к себе и качать как ребенка, долго убаюкивая и никуда никогда не отпускать. А ещё искупить свою вину любовью. Тяну к Веронике руку, но тут же одергиваю, боясь разбудить своим прикосновением. Ей нужно набраться сил и отдохнуть. Интересно, она знает, что ждет нашего ребенка?
Не знаю, сколько так простоял, осматривая мою спящую девочку. Если бы я мог, стер бы ей память и начал бы все сначала, но, к сожалению, сука-судьба таких шансов не даёт. Все в нашей жизни дается только единожды и поэтому людям тысячу раз стоит задуматься, прежде чем осуждать какого-то или совершать непоправимые поступки — другой жизни у нас не будет… Жаль, что мы это понимаем только на руинах прошлого. Надеюсь, моя Лисичка позволит мне построить все заново.
Невесомо, пальцами, убираю волосы, упавшие Нике на лицо, достаю из кармана колечко, которое ношу уже давно, и аккуратно надеваю ей его на безымянный пальчик. Осматриваю ссадину на ее лбу, разбитую губу, и все горит внутри от жажды мести. Время идет, нужно возвращаться в дачный поселок. Наклоняюсь, вдыхаю запах ее волос и зажмуриваю глаза. Когда прекратится эта тупая боль внутри меня?
— Люблю тебя, моя Лисичка, — почти беззвучно шепчу я и выхожу из палаты.
На горизонте светает, я не спал уже сутки, но меня наоборот накрывает бодростью и ненормальным предвкушением. Смотрю на себя в зеркало заднего вида и скалюсь помятому лицу и красным глазам. По дороге беру крепкий двойной кофе и долетаю до поселка, нарушая всевозможные правила.
На месте меня ждет охрененный сюрприз. Дом ублюдка горит, полностью объятый пламенем. На трассе поодаль стоит еще одна машина — Виталия. А сам Аронов с кружкой кофе в руках, уже в камуфлированной куртке одного из своих ребят, наблюдает, как к дому подъезжает пожарная машина, но по сути тушить там уже нечего. Вокруг бегает смотритель поселка и парочка соседей. Виталий пьет кофе и медленно курит, наслаждаясь процессом, наблюдая за пожаром как за чем-то интересным.
— Что, бл*дь, здесь произошло?! — спрашиваю, смотря как пожарные разворачивают шланги.
— Несчастный случай, — спокойно отвечает Аронов.
— Γде ОН?!
— Наверное, уже в аду, — с ухмылкой заявляет Виталий. А я матерюсь сквозь зубы, потому что просил оставить ублюдка мне. — Вся твоя проблема во вспыльчивости и импульсивности, — заявляет Аронов, продолжая попивать чертов кофе.
— Α ты типа философ и вершитель чужих судеб?! — выплевываю я от досады, что не смог сам лично уничтожит мразь.
— Нет, я больше прагматик, но мне нравится анализировать поступки других людей и пытаться понять их психологию, — наступает долгая пауза и я прикуриваю сигарету.
— Надеюсь, он сгорел заживо? — никогда не был садистом, а сейчас хочется, чтобы эта мразь мучилась, прежде чем умереть.