Скажите, а вы знаете, что такое любовь? Какая она? Почему между людьми происходит «химия чувств», и как она происходит? А в каком возрасте можно полюбить? Почему ты любишь именно этого человека, а не другого? Забавно, не самые сложные вопросы, но я не могу на них ответить. Никогда не могла. А как с этим жить? Любовь, вина, боль. Каждая из этих эмоций может сжечь тебя, а вместе…она непобедимы. Сможешь ли ты жить с ними? И сможешь ли ты переступить через них, чтобы стать счастливым?
Авторы: Людмила Молчанова
и очень аккуратно, как будто боялся поранить. Если бы могла, Лёна не сдержала бы улыбки. Только что он стоял, весь пышущий злобой и яростью, а через мгновение наполнен нежностью и заботой.
— Ты вся горишь! Лён, да у тебя под сорок. Тебе нельзя находиться здесь, — безапелляционно отрезал Игорь. — Надо домой ехать и врачей вызывать. Так что…
— Нет, — слабым голосом запротестовала девушка, пытаясь отодвинуться от Игоря. — Не поеду.
— Алена, — он начал терять терпение и снова хмуриться. — Ты здесь загнуться хочешь?
— Я без тебя не поеду, — Лёна была непреклонна. — Я не хочу, чтобы ты снова вернулся в обезьянник. Вот когда освободишься, тогда и поедем.
Ей было больно смотреть на Игоря. Не потому, что слезились глаза, а потому что вспоминался давний разговор с Женей. Который не выходил у нее из головы с тех пор, как она узнала, что Игорь в СИЗО.
Он рассказывал ей о том, как проходил практику в исправительных колониях Европы и Америки. Первоначально Женина специальность была именно уголовным правом, и он активно изучал его и мечтал устроиться на работу именно с таким профилем.
Но потом резко поменял его, стараясь вообще не вспоминать о том, что хотел когда-то заниматься чем-то подобным. Он переквалифицировался и сейчас работал юридическим консультантом по экономическим и торговым вопросам. Сначала в Польше, потом в крупной автомобильной компании Франции, где продолжал трудиться и по сей день, правда, вдобавок подрабатывал и в России, как он говорил, для того, чтобы «получить больше опыта». В общем, было незаметно, что Женя очень жалеет о своем выборе.
Пару лет назад Алена подняла эту тему в разговоре с другом. Как-то не специально даже, просто начала расспрашивать о впечатлениях от Европы и работы там. И неожиданно перескочила на тему, которая тогда была неприятна и непонятна ей.
— Ален, знаешь, я много что видел и где бывал по работе, — Женя был серьезен как никогда, сосредоточенно вертя бокал вина в руке и не отрывая глаз от плескавшейся там темно-красной жидкости. — Мне приходилось бывать в европейских, американских тюрьмах и колониях. Я общался с заключенными. Парни, и даже женщины были посажены по разным причинам. Убийства, бытовая драка, клевета, рукоприкладство, хулиганство, изнасилование, воровство. Разные судьбы, разные наказания, разные сроки. Я со многими общался и разговаривал. Не о деле, а просто так, как с обычным человеком.
— И что? — Алена не лезла с расспросами и не подгоняла Женю, понимая, что тому надо просто выговориться.
— Я был и в наших российских тюрьмах. Знаешь, — друг невесело хохотнул, — если сравнивать с западными, то просто земля и небо. У них там и телевизоры, и условия получше многих. Почти как номер в отеле, только с прутьями. А вот взгляды все равно везде одинаковые, неважно, за что, где и сколько он сидит.
— О чем ты? — Лёна нахмурилась, пытаясь понять смысл сказанного. — В смысле, взгляды?
— Где бы они не сидели и за что бы не привлекались, у всех взгляд темный. С темной на глубине глаз. Сломался ты или не сломался — неважно. Ты смотришь ему в глаза, а видишь решетки. Что у дедка, которого посадили на два года за то, что он спер давно ненужную гусеницу трактора, чтобы сделать ровную дорожку в доме, что у убийцы, убившего тринадцать человек и изрезавшего насмерть десятилетнего ребенка, — Женя рассказывал спокойно, без эмоций, но от такого тона Алену еще больше пробирала дрожь.
— А чем отличается взгляд настоящего морального урода от посаженного по ошибке человека?
— А ничем, — как-то весело усмехнулся Женя. — С виду у обоих темный. Просто у нормального человека, если так можно сказать, под темной тенью вина и отвращение к себе, а у ублюдка — ярость и жажда снова убивать. Иногда даже насмешка. У кого как, — друг подал плечами и залпом допил оставшееся вино. — Но у всех есть налет, по которому знающий человек всегда может определить, сидел ли его знакомый в тюрьме или нет. Клетка, неважно какая и неважно на сколько, все равно остается клеткой. И врезается в память.
— Я не понимаю, — все равно продолжала упорствовать Лёна. — Ты хочешь сказать, что один преступник не отличается от другого? Что их всех ломает после тюрьмы? И даже тех, кто проводит только несколько лет? Прости, Жень, — Лёне было на самом деле стыдно, что до нее не дошло то, что ей пытался объяснить друг, для которого, очевидно, это было важно. — Я, правда, стараюсь понять все, что ты сказал. Но я не могу себе представить. Тень клетки…Я не знаю, Жень, но…
— Лён, — Женя протянул руку через весь стол и дотронулся до ее ладошки и слегка сжал, заставляя обратить на него внимание, — все нормально. Я бы больше расстроился, если бы ты поняла, что именно я хочу тебе объяснить.
