Против всех

мимолетной улыбки. Хорошо умереть днем в горах, на свежем воздухе от быстрой пули. Многие о такой смерти мечтают, да мало кому она удается.
Пес Гирей, скакнув с утеса, прыгнул Егорке на грудь, рыча и постанывая, но юноша лишь безразлично потрепал теплую холку. Быстрота и нелепость развязки, гибель живого, умного, остро нацеленного человека надолго потрясла, отяжелила его душу, и на подошедшего сбоку Жакина ему не хотелось смотреть. Словно что-то спеклось в груди, там, где рождается дыхание.
— Что поделаешь, сынок, — сказал Жакин. — Не осуждай меня. С ними иначе нельзя. Скоро сам поймешь.
— Не хочу.
— Тебя и не спросят. Убийство не грех, хуже грех — бессмысленная жизнь. Когда тебя давят, а ты даже не пищишь.
Егорка прямо взглянул в глаза старику.
— Чудно как-то, Федор Игнатьевич. Только что жил, планы строил, а теперь его нет.
— Ничего чудного. Волков только в сказках любят. В натуре их убивают. Это волк. Не жалей.
Зашевелился Микрон, трудно подымаясь из мрака забытья. Гирей покосился, обнажил клыки.
— С ним что делать? — осторожно полюбопытствовал Егорка. Жакин тут же показал что. Вскинул карабин и утешил страдальца. Микрон тоже умер беззаботно, не успев очухаться. Теперь возле черного утеса лежали два мертвых тела, и двое живых людей рядом с ними застыли в некотором оцепенении. Пес Гирей, всякого навидавшийся на веку, то ли рычал, то ли поскуливал.
— Тех тоже? — спросил Егорка. — Которые с Ириной остались?
— А ты чего предлагаешь?
Егорка не привык лукавить и, когда не было особой нужды, обходился без хитростей. С тоской озирал пихтовую красоту, рдяные мшистые склоны, только бы под ноги не глядеть. Сказал тихо:
— Наверное, Федор Игнатьевич, не смогу дальше у вас оставаться.
— Тебе и не придется.
Уже по дороге к стоянке, после того как прикопали мертвецов, Жакин объяснил, что Егорке так и так пора возвращаться домой. Оказывается, пришла весточка от Харитона: ему нужен помощник и, главное, большие средства в денежном эквиваленте. Егорка в унынии в сотый раз мусолил одну и ту же мысль, простую, как мычание, явившуюся уже из далекого босоногого детства: зачем он, собственно, уродился на белый свет? Из книжек помнил, что человек создан для счастья, как птица для полета, но не раз убеждался, что сочинивший эту нелепицу был либо мошенник, либо безумец. В том мире, где он жил прежде, у счастья бледно-зеленый лик американского доллара, и чтобы набить им карманы, следовало сперва перегрызть глотку ближнему (иногда и натурально). Родная матушка была первым человеком, который пытался ему втолковать, что другого пути к счастью нет. Он ей не верил: лучше сдохнуть, чем поддаться этой дури. Жакин открыл новый путь, просторный, вольный, путь воина и мудреца, на котором, казалось Егорке, он обрел истину. И чем все кончилось? Да все тем же — деньги, добыча, кровь, бандитская рожа и пуля в лоб. Куда дальше идти? Может, к Ледовитому океану? Жакин прочитал его мысли.
— Не мудри, Егор. Сапожок ждет. Ему помощь нужна.
— Кого-нибудь замочить? — горько усмехнулся Егорка.
— С этим бы он справился.
— Зачем же тогда?
— Давай присядем, отдохнем маленько.
Расположились на поваленном дереве, Жакин задымил. Ранний морозец похрустывал в лесных костях, тишина слезная, без мути, синь небес без единого облачка, с желтоватой искрой. Единственный внятный звук: раздухарившийся Гирей где-то поблизости ломал кустарник.
У Жакина лицо темное, стянутое морщинами в древний узор. Но ярко-синие глаза, как всегда, пылают неугасимо из-под выцветших бровей. Заглянешь в них невзначай, сомлеешь.
— Не печалься, Егорка. — Старик ласково прикоснулся к его руке, пытал синим взглядом, замешенным на жути. — То ли еще будет.
— А что будет?
— Нашествие, сынок. Они хотят нас под корень свести, а мы не дадимся.
— Кто они-то, кто? — вспылил Егорка. — И кто мы?
— Об этом ты лучше меня знать должен. Ты молодой, умный, сильный. К тому же — спаситель. Тяжко, конечно, спасителем быть, но кому-то надо.
— Ох, Федор Игнатьевич, пустые слова. Под ними ничего нет.
— Сам знаешь, не пустые. — Окутанный дымом, учитель самодовольно улыбался. — Коли пустые, почему горюешь?
— Я не горюю. Жить смутно.
— Это бывает. Сперва смутно, после ничего. Погляди хоть на меня. Сколько раз я себе говорил: амба, хватит. А утро придет, птичка чирикнет — и вроде терпимо.
— Как же вы один останетесь?
— Буду ждать вас с Харитоном. Управитесь, приезжайте на побывку. Невесту прихвати. Хочу поглядеть, какая она.
— Обыкновенная. Может, и нет ее. Может, у нее давно другой жених.
— Таких, как ты, бабы не бросают.
При упоминании об Анечке