Против всех

— Как не стыдно, — вяло упрекнула Ирина. — Сто раз объяснила, силком злодеи взяли в оборот. Покаялась, можно сказать. Неужто у вас ни к кому веры нету?
— Не в людей надо верить, девушка, а токма в Господа Иисуса.
— По-вашему, получается, все вокруг подонки? Так, что ли?
— Необязательно все. Однако нормальные граждане за чужими деньгами по свету не гоняются.
— С вами спорить, Федор Игнатьевич… уж лучше лягу. Чего-то вроде уморилась я, не пойму от чего.
— Ложись, девушка, дело житейское. По крайней мере, никому во сне зла не причинишь.
Ирина не дослушала, склонила на грудь бедовую головку, повалилась на бок. Жакин с Егоркой перенесли ее на лапник, укрыли сверху брезентовым плащом, под голову подложили толстую ветку. Обошлись, как с королевой.
— Удивительная женщина, — восхищенно заметил Егорка. — Зовет в кругосветное путешествие. Неземное счастье обещает.
— За мои денежки, конечно?
— Сказала, у вас их много, а вам они ни к чему.
— Это еще что, — загорелся Жакин. — Я тебе сейчас покажу, какие у нее для путешествия запасы приготовлены.
Из Ирининого рюкзака, с самого дна выудил коробочку с ампулами, шприцы, а также стеклянную баночку размером с майонезную, с туго завинченной пластмассовой крышкой.
— Наркота? — спросил Егорка.
— В ампулах пенициллин. А вот это, — Жакин бережно отвинтил крышку с пузырька, понюхал издалека, не поднося к лицу, — это, брат, замечательная вещь, избавляет разом от всех болезней.
— Женьшень?
— Намного лучше. Одна капля — и человек на небесах. Причем безо всяких осложнений и мук. «Змеиный коготь» называется. Цены нет этому яду. По всей тайге, может, три человека осталось, кои знают, как его делать. А без меня только двое. Если же не считать Ваню Сикорского с Гремучей заимки, который в реке утоп, тогда, кроме меня, один Гриня Муравей его сумеет приготовить. Но Грине за сто лет, и где он прячется, никому не ведомо.
— Откуда же у Ириши пузырек?
— Из старых запасов. Таких пузырьков мало, видишь, стекло особого литья. Свет не пропускает и молотком его не расшибешь. Хорошее стекло, качественное. У меня тоже такой есть. Как к ней попал, самому бы знать хотелось. Да она правды не скажет. Она из тех, что правду не умеют говорить. Если у нее правда сорвется с языка, дамочка может помереть враз. Как от аллергического шока.
Егорка насупился.
— Мне кажется, Федор Игнатьевич, вы слишком строга к ней. В сущности, Ириша несчастная женщина. Одна ведь борется со всем миром.
— Ох, Егорка, не пускай ее в сердце. Не заметишь, как ужалит. Гадюка тоже в одиночку ползает.
У Егорки душа зашлась в печали, но спорить он не стал, потому что понимал, учитель прав, как всегда.
— Она пожирательница, — добавил Жакин. — Ее можно только в мешке носить, на волю пускать нельзя.
— Зачем ей этот яд?
— Спроси, когда проснется… Ну что, пошли? Луна уж высоко.
По непролазным дебрям Жакин ходил, как по половицам, Егорка еле за ним поспевал, хотя за год, за два обвыкся с местностью. Жакин мало того, что шел быстро, вдобавок таял, исчезал в темноте, словно оживший куст, — ни шороха, ни силуэта, — а это великое искусство. Егорка тянулся за ним изо всех сил и жалел, что Гирей остался дома, сторожить хозяйство. Собака часто его выручала в таких ночных походах. Споткнешься, обязательно окажется рядом, посопит, ткнется теплым носом в руку: дескать, не робей, парень, я здесь.
Иногда Егорка ощущал с могучим псом кровное родство и с удивлением думал, что, пожалуй, у него не было ближе существа на земле. Из всех тайн, открывшихся ему, это была, возможно, самая важная. Всепоглощающее слияние земных материй. Умный пес, человек, ночь, деревья, вода и звезды в небе — все едино, все волшебно перетекает из одного в другое и внятно для чуткого слуха. Магия незримых энергий, уловленная ушной раковиной, сулящая блаженство. И тут же, рядом — ужас небытия. Будто ось всех земных тягот проходит через мозжечок. Егорка долго таился, но однажды рассказал Жакину об этих острых, изнуряющих ощущениях, и тот сразу его понял. Посмотрел как-то чудно, вроде даже со слезой, как прежде не смотрел, проворчал: «Эх, сынок, рановато матереешь… Ничего… Только помни всегда, кому много дано, с того спросится вдесятеро…» Если бы кто услышал тот их разговор, мог подумать: рехнулись оба, и старый и малый…
В первых рассветных блестках, перейдя вброд мелководную Сагру, очутились в пихтовой роще, где между стволами еще стояла синильная мгла, и оттуда поднялись на округлую, будто выровненную богатырским плугом площадку, поросшую облепиховым кустом. Сверху открывался совершенно чарующий вид, аж сердце у Егорки оборвалось от восторга. Он почувствовал себя птицей, воспарившей