Против всех

но так же точно он поддерживал лучшего немца Горбача, потом Елкина и готов поддерживать хоть черта с рогами, если тот прорвется к креслу. Как же иначе? Всякая власть от Бога. Ну оплошал, не почуял вовремя, куда ветер дует, нюх подвел, но разве за это казнят?
Мания сперва проявлялась косвенными признаками: он стал бояться темноты, подолгу задумывался неизвестно о чем, ни за что ни про что отвесил оплеуху любимой жене и однажды — грозный симптом — ошибся в расчетах в пользу клиента. Дальше больше. По городу поползли слухи, что за спиной Монастырского стоит какой-то никому не ведомый Шурик Хакасский, возникло имя Гоги Рашидова, который якобы осуществляет карательные операции по прямому распоряжению покойного Берии, пооткрывались на каждом перекрестке загадочные центры профилактической прививки, и в один прекрасный день, когда Туркин собрался в Москву по коммерческой надобности, на гаишном блокпосту его «мерседес» остановили двое офицеров, одетых почему-то в форму ВВС, и потребовали документы. Он отдал им, правда, с вложенной в них стодолларовой купюрой; деньги они забрали, а водительское удостоверение долго обнюхивали со всех сторон, словно впервые видели подобную ксиву.
— А-а, так это Туркин, — сказал один другому с непередаваемым ехидством.
— Похоже, он самый и есть, — отозвался второй и оборотился к Туркину: — И где же твой жетон, приятель?
— Какой жетон? — удивился бизнесмен. После этого на красных рожах летунов появилось такое выражение, будто их одновременно ужалила оса.
— Поворачивай назад, паскуда! — заревели в один голос — И больше на этом шоссе никогда не возникай. Понял, нет?
Права так и не вернули.
На следующий день у Туркина начался приступ почечной колики, и он укрылся в городской больнице, хотя понимал, что это не выход из положения.
Анечка застала его в неприглядном виде. Туркин сидел на кровати, натянув до самых глаз одеяло, и мелко трясся, как при малярии. Окинул Анечку блуждающим взглядом.
— Кто такая? Зачем пришла?
Анечка представилась: новая медсестра, переведена из общего отделения.
— А где та, которая была? Жирная такая.
— Зина моя сменщица. Мы будем по очереди дежурить.
— Убрали, значит, — с пониманием кивнул Туркин. — Тебя, значит, прислали для исполнения. Не слишком ли ты молода для этого? Или уже есть опыт? Проводила акции?
Анечка, получившая инструкции, поспешила его успокоить.
— Что вы, Глеб Михайлович, — сказала ласково, как привыкла разговаривать с тяжелыми больными. — Я обыкновенная девушка. Ни про какие акции не знаю. А вот рентген, наверное, сегодня будут делать. Но это врач сам скажет.
Туркин дернулся под одеялом, на мгновение укрылся с головой, потом снова вынырнул.
— Зачем рентген? Не надо никакого рентгена. Мне уже делали рентген. Неужто ничего похитрее не можете придумать?
— Но у вас же камень. Надо посмотреть, в каком он положении.
— Ах, камень! Вот, значит, за что зацепились, — и вдруг заорал, как умалишенный: — Не подходи, гадюка! Стой, где стоишь. Застрелю!
Анечка увидела, как сбоку из-под одеяла действительно высунулся черный зрачок пистолета. Но не испугалась. Больные, как дети, — шалят, но вреда от них нет. Бесстрашно прошлась по палате, поправила занавеску, переставила вазу с цветами. Туркин следил за ней ошалело. Неожиданно скинул с себя одеяло и сел, свесив ноги на ковер. Оказалось, он лежал в синем, цветастом шелковом халате и в черных шерстяных носках.
— А ты отчаянная, однако… И сколько же тебе заплатили за меня?
— Отдельно нисколько. Но зарплату повысили. У меня теперь около восьмисот рублей в месяц выходит.
— Под идиотку работаешь? Что ж, этого следовало ожидать… Ну а если, допустим, я лично буду платить тебе по сто долларов за смену? Как на это посмотришь?
— Что вы, Глеб Михайлович! Зачем мне такие деньги?
— Не зачем, а за что. Но это после… Так ты согласна?
Анечка давно взяла себе за правило ничем не раздражать больных понапрасну, не говоря уж о тех, что с пистолем.
— Согласна, Глеб Михайлович… Не хотите ли чаю?
— Налей-ка рюмку водки… Вон там, в баре.
Анечка подала рюмку на жостовском подносе.
— Ну-ка, отпей глоток! — Туркин смотрел на нее с таким проницательно-счастливым выражением, будто наконец-то переиграл в какой-то одному ему ведомой игре. Анечка послушно пригубила, поморщилась.
— Горькая какая!
Он немного подождал результата пробы, с удивлением заметил:
— Надо же… Впрочем, возможно, на тебя яд не действует. Вас же по-всякому натаскивают, — и после еще некоторого раздумья осушил рюмку.
Ей было жалко пожилого, измученного подозрениями миллионера, от которого веяло загробной