Проводник смерти

к нему забрался, Кареев пальнул в него из пистолета, не попал, а тот возьми и отоварь его фомкой по черепу… Вот тебе и вся заказуха.
– Да? – сказал Илларион и выложил на стол слегка помявшуюся в кармане газету. – А это ты читал?
Сорокин мельком взглянул на газету и пожал плечами.
– Ну, читал. И что это доказывает? По-твоему, этот Вареный полный идиот? Какой же дурак пойдет на мокрое, когда все прямо указывает на него? Нет, это просто невезение, и больше ничего.
– Да почему же ты так уверен? – начиная раздражаться спросил Илларион.
– А потому, – сказал Сорокин, откинулся на спинку кресла и посмотрел на Иллариона, прищурив левый глаз, будто из ружья целился. – Суди сам: двенадцатый этаж, никаких следов взлома, форточка настежь, на подоконнике – след спортивного ботинка сорок второго размера, в квартире все перерыто, ни денег, ни ценных вещей обнаружить не удалось, даже диктофон пропал.
Ничего не напоминает?
– Муха, – сказал Илларион и услышал свой голос со стороны, словно по радио передавали постановку с его участием. – Муха, черт подери. Ах, сукин сын!
Сорокин продолжал щуриться на него через стол, как чеченский снайпер. Более того, он вдруг принялся барабанить пальцами по крышке стола, выстукивая какой-то бодрый марш.
– Ну? – сказал он наконец.
– Что – ну? – огрызнулся Илларион. – Это не я, честное слово.
– Жаль, – сказал Сорокин таким тоном, что было непонятно, шутит он или говорит всерьез. – И сказать тебе, конечно же, нечего.
– Да что ты ко мне привязался? У меня есть, что сказать, но ты же меня не слушаешь! Ты же не хочешь вешать себе на шею заказное убийство, потому что тогда, кроме форточника Мухи, у тебя появится заказчик – Вареный или кто-то другой, неважно.
– Но почерк-то принадлежит Мухе, – вкрадчиво напомнил Сорокин.
– Значит, кто-то нашел его раньше, чем ты, – сказал Илларион. – Или у него были свои собственные счеты с этим Кареевым. Мне почему-то показалось, что брать у него было нечего.
– Сейчас у всех есть, что брать, – проворчал Сорокин. – На днях в Черемушках грабанули бабулю-пенсионерку, забрали восемнадцать тысяч…
– Рублей?
– Держи карман! Долларов, конечно. А от бабули все тараканы с голодухи разбежались еще полгода назад.
А ты говоришь – брать нечего.
– А может быть, кто-то просто имитировал почерк? – предположил Илларион. – Подвиги этого Мухи, как я понимаю, широко разрекламированы в прессе.
Очень удобно, между прочим.
– – Пресса, – с отвращением повторил Сорокин. – Сначала путаются у нас под ногами, помогая бандитам, а потом визжат, что мы их плохо защищаем – их, дескать, режут почем зря и где попало, и все по политическим мотивам, и у каждого враги если не в Кремле, то в Белом доме…
– М-да, – сказал Илларион. – Так кто из нас стареет? Но ты так и не сказал, как тебе понравилась моя версия.
– Это про имитацию почерка? Хорош имитатор, который, чтобы замаскироваться под Муху, взбирается на двенадцатый этаж по отвесной стене! Никуда твоя версия не годится.
– Ну, тогда я пошел, – вставая, сказал «Илларион.
– А ну, сядь, – сухо приказал Сорокин. – Во-первых, без подписанного мной пропуска тебя отсюда не выпустят, а во-вторых, ты еще не выпил кофе.
– А в-третьих?
– Есть и в-третьих, не сомневайся. Не надо думать, что своими версиями и своим хамством ты запудрил мне мозги настолько, что я забыл о своем вопросе.
– Это о каком же?
– Что ты знаешь о Мухе? Учти, у тебя на физиономии написано, что ты о нем что-то знаешь. Возможно, даже все. Тогда возникает законный вопрос: почему, собственно, ты утаиваешь от следствия информацию?
– Да нужны вы мне, – морщась, ответил Илларион. – От вас ничего утаивать не надо, вы же у себя под носом ни черта не видите… Что, обидно? А мне не обидно? Что ты меня колешь, как урку? С чего ты взял, что я что-то знаю? Я обещал тебе осмотреться и подумать, но это же не повод для того, чтобы включать меня в список подозреваемых!
– Еще какой повод, – заверил его Сорокин. – Ладно, дело твое. Не хочешь помогать – иди к черту, не мешай работать. Кофе будешь?
– Не хочу я твоего кофе, – буркнул Илларион. – Ишь, раскричался. Работать ему мешают..
– Вот именно, – подтвердил Сорокин, яростным росчерком шариковой ручки подписывая пропуск. – И перестань путаться под ногами!
– Не понял, – оскорбленным тоном сказал Илларион. Он никогда еще не видел Сорокина таким обозленным, но продолжал дразнить его, поскольку тот настаивал на серьезном разговоре, к которому Илларион не был готов.
– Ты все прекрасно понял, – сухо сказал Сорокин. – Куда бы я ни посмотрел, ты повсюду торчишь, как шило из