Проводник смерти

нависшей над ним опасности.
– Вот фраер, – сказали на заднем сиденье. – Хоть бы голову повернул. Капитанишка, а повадки, как у маршала. Гордый, бля!
– Гордый, – согласился Кабан. – А ну, посигналь ему!
Белый кивнул и дважды нажал на кнопку звукового сигнала. Клаксон издал прерывистый хриплый вскрик, и Нагаев повернул голову.
Кабан выждал ровно столько, сколько потребовалось, чтобы до капитана дошел весь ужас и безнадежность его положения, и нажал на спусковой крючок автомата в тот самый миг, когда у Нагаева широко и испуганно распахнулись глаза. «Калашников» яростно забился у него в руках, разбрасывая по всему салону горячие гильзы, на заднем сиденье загрохотал второй автомат. Пули ударили в сверкающий борт, коверкая тонкую жесть и превращая новенькую машину в груду рваного металла. Выбитые стекла брызнули во все стороны, а чудом уцелевший лобовик мгновенно сделался из прозрачного мутно-красным.
«Десятка» пьяно вильнула, повторяя движение тяжело завалившегося на бок капитана, и по пологой смертоносной дуге ушла вправо. Белый притормозил и держался рядом с ней до тех пор, пока она, проломив ограждение, не врезалась в опору троллейбусной сети. Автоматы продолжали грохотать до тех пор, пока в рожках не кончились патроны.
Повинуясь нетерпеливому жесту Кабана, Белый затормозил. В наступившей тишине послышался отчетливый плеск. Поблизости от расстрелянной машины нечем было дышать от паров бензина, под задними колесами «десятки» уже собралась изрядная лужа, становившаяся все больше.
– Белый, – позвал Кабан, отлепляя от нижней губы тлеющий окурок, – ты знаешь, зачем инквизиторы ведьм и колдунов жгли на кострах, а не вешали, скажем?
– Для острастки, наверное, – нервно озираясь, ответил Белый. – Чтоб другим неповадно было.
– Ни хрена подобного, – ответил Кабан и сделал короткую жадную затяжку. – Они считали, что огонь очищает. По-ихнему выходило, что жареный грешник – это уже и не грешник вовсе, а, наоборот, праведник. Спалили тебя, и ты, считай, уже в раю. Круто, да? Вруби-ка передачу и трогай, только потихоньку.
Белый побледнел, сделавшись по-настоящему белым, выжал сцепление и воткнул первую передачу.
Грязная салатовая «ауди» медленно покатилась вперед.
Кабан еще раз затянулся своим окурком и выбросил его в окно, целясь в бензиновую лужу. Окурок ударился об асфальт сантиметрах в двадцати от растущего мокрого пятна, подпрыгнул и замер. Высунувшийся из окна почти по пояс Кабан открыл рот, чтобы выругаться, но тут вдоль дороги потянуло ветерком, окурок неуверенно качнулся и, набирая скорость, покатился прямо в лужу.
– Ходу! – крикнул Кабан, падая на сиденье, и в это же мгновение бензин вспыхнул.
Чадные языки пламени взметнулись к небу, почти совсем заслонив изуродованный автомобиль. Через несколько секунд простреленный бензобак взорвался с глухим кашляющим звуком, и «десятка» мгновенно превратилась в дымный костер.
– Теперь наш мент точно попадет на небо, – сказал Кабан, поднимая стекло. – Будет там ангелам штрафы выписывать за нарушение правил полетов и не правильный переход облаков.
На заднем сиденье неуверенно заржали, а Белый сумел лишь выдавить из себя бледную тень улыбки.
– Ну, чего скисли? – спросил Кабан. – В штаны наложили, бойцы? Ничего, через полчаса в кабаке сидеть будем. Бабок – во! – он хлопнул себя по туго набитому внутреннему карману кожанки, – немеряно.
Вон туда давай, направо, в тот проезд. Пора избавляться от этого корыта, а то оно такое зеленое, что у меня скулы сводит.
– Да, – подтвердили сзади, – машина, конечно, заметная.
– Да оно, пожалуй, и хорошо, – сказал Кабан. – Пусть ищут эту жабу. Другой такой уродины, наверное, во всей Москве нету, так что найдут быстро. Хоть какая-то радость мусорюгам. Вот здесь останови.
Белый уже и сам увидел припаркованный у обочины джип. Номера на джипе были незнакомые – не то фальшивые, не то попросту снятые с какого-то другого автомобиля. Кабан отсоединил от автомата пустой магазин и передал оружие на заднее сиденье. Там оба автомата сложили в спортивную сумку. Гильзы, которыми был густо засыпан весь салон, собирать никто не стал.
Четверо плечистых парней в кожаных куртках выбрались из провонявшего табаком и соляркой нутра зеленой развалюхи и неторопливо пошли к джипу, игнорируя испуганные взгляды прохожих. Из расстегнутой спортивной сумки, которую нес один из них, нагло высовывался ствол автомата. Кабан очень любил такие моменты. Ему нравилась трусливая ненависть, сквозившая во взглядах встречных пешеходов, а еще больше он любил наблюдать, как отворачиваются при приближении его бригады постовые