Проводник смерти

кострище землей. Забродов, как всегда, не оставлял после себя никаких следов: вот он есть – а вот его нет, и ничто не напоминает о его недавнем присутствии.
– Грамотно устраиваешься, – похвалил Федор Григорьевич. – Аккуратно.
– Привычка, – рассеянно ответил Илларион, присаживаясь на корточки у кострища. Он вынул из нагрудного кармана линялой камуфляжной куртки сигареты, вставил одну в уголок своего насмешливого рта, прутиком выкатил из догорающего костра уголек, прикурил сигарету и бросил уголек обратно в костер.
– Хорошо у тебя здесь, Федор Григорьевич! – протянул он, вытирая о траву испачканные углем пальцы. – Даже уезжать жалко.
– Здрасьте-пожалуйста, – опешил егерь. – Только приехал, и уже уезжать? Что так сразу?
– Ну, почему же сразу? – Забродов пожал плечами. – Пару дней, как всегда, погощу. Но уезжать-то все равно придется. А когда помру, и вовсе сюда не попаду.
О! – вдруг оживился он. – Идея! Напишу завещание, и в нем отдельным пунктом: так, мол, и так, желаю быть похороненным на кладбище деревни Зинцово, что в Завидовском заповеднике…
– Ну, как есть дурак, – проворчал Нефедов, тоже опускаясь на корточки. – Кто же о таких вещах говорит? Да и рановато тебе о смерти думать.
– А я, Федор Григорьевич, о ней лет с двадцати думаю, – серьезно ответил Илларион. – Работа у меня такая.., была. Одно время, помнится, даже и не надеялся, что в своей земле похоронят.
– Как же ты живешь-то? – глядя на переливы красного жара от пепелища, спросил егерь. – С такими мыслями?
– Хорошо живу, – спокойно ответил Илларион. – Ты пойми, Григорьевич: помнить о смерти и бояться ее – разные вещи. Когда все время помнишь, что ты не вечен, живешь как-то.., полнее, что ли. Больше успеваешь, да и чувствуешь острее.
– И не боишься? – недоверчиво переспросил егерь.
Илларион пожал плечами.
– Да как тебе сказать. Не то, чтобы боюсь, а.., ну, не хочу, пожалуй. Организм, он ведь дурак, ему ничего не втолкуешь. Ему, бедняге, дико: как же это – все останется, а меня не будет?
– И как же ты справляешься? – с неподдельным интересом спросил Федор Григорьевич. Ему действительно было интересно. Илларион непостижимым образом ухитрялся повернуть любой, самый мимолетный и пустой разговор так, что собеседник потом долго чесал в затылке и удивлялся: как же это ему самому не пришло в голову? Вот и сейчас Федор Григорьевич поймал себя на том, что, оказывается, прожил всю жизнь с таким чувством, словно впереди у него тысяча лет. А ведь, если задуматься, осталось-то всего ничего…
– Как справляюсь? – переспросил Илларион. – Да как все, так и я. Голова на что? Не могу же я позволить скелету собой командовать.
– Какому скелету? – удивился егерь.
– Да своему скелету, какому же еще!
– Ох, и здоров же ты языком чесать, – проворчал Нефедов, бросая окурок в горячую золу. Бумажный мундштук сразу потемнел, задымился и вдруг весело вспыхнул по всей длине, в считанные секунды сгорев дотла. – Ты мне лучше скажи, только без обид: с чего это козлихин пацан решил, что ты браконьер?
– А, – оживился Илларион, – доложили, значит!
Ну, пойдем.
Они подошли к машине, и Забродов распахнул дверцу багажника. В багажнике влажной спутанной грудой громоздилась сеть. Нефедов поднял брови: сеть как-то совершенно не вязалась с тем, что он знал об Илларионе.
– Это он, наверное, подсмотрел, как я сеть вытаскивал, – сказал Забродов. – Не хмурься, Григорьевич, рыбы в ней почти не было. Видно, недавно поставили.
Надеюсь, ты не думаешь, что это мое хозяйство? ;
– Не волнуйся, – проворчал Нефедов. – Хозяйство знакомое. У нас в деревне только козлихин зять такие плетет. Что-то Колька мудрить начал. Мальчонку подослал…
– Колька – это такой здоровенный, белобрысый? – уточнил Илларион. – На глазок лет тридцать – тридцать пять, немного косолапит… Он?
– Вылитый, – сказал удивленный Нефедов.
– Ну, так он, наверное, заболел. Рука у него болит, и еще челюсть. И шея наверняка не ворочается. Можешь пойти, навестить больного. А вот это, – Забродов нырнул в салон машины и вернулся с обшарпанным одноствольным дробовиком в руках, – вот это ему гостинец. Я бы его ленточкой перевязал, да взять ее негде.
– Ну, стервец, – принимая дробовик, сказал Нефедов.
– Надеюсь, не я? – испуганно спросил Илларион.
Глаза его при этом смеялись.
– Не ты, не ты… Ах, стервец! Предупреждал ведь я его… Да что тут предупреждать! Жить-то надо.
– Это точно, – сказал Забродов. – Жить надо прямо сейчас, а на то, что будет через полсотни лет, наплевать.
– Представь себе, – буркнул Нефедов, переламывая ружье и нюхая патронник.