Проводник смерти

Кареев вышел из зала и прямо из фойе ресторана позвонил Татьяне Тарасовой.

– Талантливая подделка, – спокойно сказал Илларион Забродов, когда страсти немного улеглись и старик сердито уткнулся носом в небывалой красоты чашку английского фарфора, от которой поднимался аромат настоящего «липтона». – Первая половина девятнадцатого века.
Он повторил эти слова уже в десятый или одиннадцатый раз, и поэтому извержения вулкана не последовало. Пигулевский лишь презрительно хрюкнул в чашку и сделал осторожный глоток. Некоторое время он сидел молча, зажмурившись от удовольствия и всем своим видом демонстрируя неземное блаженство. Илларион с интересом наблюдал за ним, неторопливо разминая в пальцах сигарету.
– Ты – невежественное дитя, Илларион, – сказал старый букинист, аккуратно возвращая чашку на блюдце. – Твое невежество было бы простительно, не будь ты вдобавок еще и пьян, как сапожник.
Илларион понюхал сигарету и вставил ее в уголок рта.
– Не смотри телевизор, Марат Иванович, – сказал он. – Он хорошему не научит.
– В каком смысле? – сердито спросил Пигулевский, склонив голову к плечу и пронзительно взглянув на Иллариона цепкими черными глазами.
– Ругаешься, как депутат на митинге, – ответил Забродов, вынимая из кармана зажигалку и принимаясь чиркать колесиком. – Вот черт, совсем сдохла… У тебя спичек нет?
– У меня здесь не курят, – мстительно проворчал Пигулевский.
Илларион вздохнул и спрятал сигарету за ухо.
– Безобразие! – возмутился Забродов. – Курить здесь не курят, в книгах ничего не понимают, обзываются почем зря…
– ..земля плоская, небо сделано из стеклянной миски, а ты сегодня не пил, – язвительно подхватил Марат Иванович.
– Я сегодня пил, – сдался Илларион. – Я сегодня вообще много чего натворил: проехал полета верст без дороги на мотоцикле, два часа трясся на электричке, почти взашей вытолкал из квартиры старого боевого товарища, и все для того, чтобы дать одному престарелому спекулянту обозвать меня невеждой и алкоголиком.
– Кто спекулянт?! – подскочил Марат Иванович, но тут же махнул рукой и снова уткнулся носом в чашку. – Провокатор, – проворчал он оттуда. – Что-то случилось?
– Да ничего не случилось, Марат Иванович, не волнуйся, – ответил Илларион. – Просто устал я что-то.
Старею, наверное.
– Постеснялся бы, – сказал Пигулевский. – Стареет он.., скандалист. Так ты считаешь, что это подделка?
– А ты сам разве не видишь?
– Да вижу, вижу… Просто хотелось проверить. Может, тебе кофе сварить?
– Нет уж, уволь. Знаю я твой кофе. Пойду-ка я лучше домой и завалюсь спать. Тем более, что мне надо обмозговать одну вещь.
Пигулевский со вздохом убрал в ящик стола небольшую, пухлую книженцию в покоробившемся кожаном переплете, из-за которой они с Илларионом весь вечер награждали друг друга нелестными эпитетами, и встал.
Забродов осторожно пожал, словно птичью лапу, руку старика и вышел на улицу.
Над Москвой уже сгустились сумерки, похожие на разбеленное тусклым молоком черничное варенье.
Дальние фонари сияли в темноте, как невиданные по размеру и чистоте бриллианты, под ближними бестолково толклась неизвестно откуда взявшаяся мошкара.
Илларион стрельнул у прохожего спичку, закурил и медленно пошел в сторону грохотавшей неподалеку железной дороги, решив для разнообразия пройтись пешком.
От магазинчика Пигулевского до его дома было не более двух километров – великолепная дистанция для неторопливой вечерней прогулки. Илларион немного постоял на Ваганьковском мосту, глубоко засунув руки в карманы куртки и глядя, как под мостом с тяжелым металлическим лязгом проползают поезда. Разговор с Игорем Тарасовым никак не выходил у него из головы.
Бывший сержант во многом был прав, но Илларион предвидел массу сложностей, о которых его боевой товарищ предпочел умолчать. Как ни старайся вести себя тихо, непременно найдется кто-то, кому луженая глотка заменяет и мозги, и совесть, и этот кто-то сразу же примется распоряжаться и командовать, и тогда снова придется уходить, бросая живое и очень нужное людям дело только из-за того, что ты уже стар и разучился прогибаться или хотя бы держать язык за зубами перед лицом воинствующей некомпетентности…
Илларион бросил окурок на блестевшие внизу рельсы и неторопливо зашагал дальше. Он отвык ходить по Москве пешком, и теперь был почти благодарен мстительному браконьеру Кольке, испортившему ему машину. Оказалось, что по Москве можно гулять ничуть не хуже, чем по лесу. И там, и здесь главное – не торопиться и выбрать удобный для себя ритм