Проводник смерти

коллектива единомышленников было приятно несмотря ни на что. «А что, – подумал он, – чем не жизнь? Время одиночек давно прошло, теперь даже Европа объединяется. Скажи спасибо, что тебя берут в долю.
Могли бы, между прочим, просто обобрать и шлепнуть. Работать под такой «крышей» – об этом же можно только мечтать! Это тебе не Кораблев с его ломбардом. У этих проколов с наводками не бывает, у них все схвачено раз и навсегда.»
– Не дрейфь, братан, – сказал Кабан, словно прочитав его мысли, – за нами не пропадешь. Ты как, в норме?
– В норме, – ответил Муха и вынул из кармана сигареты. Руки у него больше не дрожали.
– Тогда поехали, – сказал Кабан и запустил двигатель. – Надо кончать скорее, пока я прямо за рулем не уснул. Тяжелый был денек, зато теперь все в полном ажуре. Правда, пацаны?
Заднее сиденье вразнобой подтвердило его слова.
– Что именно в ажуре? – зачем-то спросил Муха, которому было совершенно неинтересно, где странствовали Кабан и его «пацаны» и чем они занимались во время своих странствий.
– Да Валера твой в ажуре, – спокойно ответил Кабан, выводя машину со двора. – Знаешь, что такое ажур? Это когда в чем-нибудь много-много сквозных отверстий. Для красоты, сам понимаешь.
– Вы что, его.., того? – холодея, спросил Муха.
– А тебе жалко? Брось, братан, не жалей. Это же он тебя капитану сдал. Сначала дал наводку, по которой ты чуть в тюрягу не загремел, а потом сдал. Дали ему в рыло, он и раскололся. Чего о нем жалеть? Зато теперь про тебя ни одна живая душа не знает – кроме нас, конечно. А мы на своих не стучим, у нас это не принято. Западло, понял?
– Понял, – сказал Муха.
«Действительно, – подумал он, – что тут непонятного? Нет человека – нет проблемы. Тот, кто раскололся один раз, мог расколоться снова, и тогда ко мне пришел бы настоящий мент, а не тот бугай в погонах. Что я потерял в тюрьме? Да и не дожил бы я до тюрьмы, наверное. Нет, в такой жизни есть своя прелесть, факт.
Ни о чем не надо думать, как в армии. Главное, выполняй приказы, а об остальном позаботятся те, кому за это деньги платят. Обеспечат алиби и устранят свидетелей.
А раз так, то нечего забивать себе голову ерундой. Главное, чтобы клиент был на месте.»
– Да, – сказал вдруг Кабан, – чуть не забыл.
Открой-ка бардачок, братан. Там для тебя кое-что имеется.
Муха открыл бардачок и сразу уловил внутри тусклый блеск вороненого металла. Он вопросительно посмотрел на Кабана. Тот ободряюще кивнул, и Муха осторожно вынул из бардачка увесистый черный пистолет с коричневой ребристой рукоятью.
– Привет от Валеры, – сказал Кабан, и кто-то на заднем сиденье коротко хихикнул. – Это тебе на всякий пожарный случай, если клиент вдруг начнет брыкаться.
Но лучше, конечно, не шуметь.
– Конечно, – сказал Муха, засовывая пистолет во внутренний карман куртки. Тяжесть оружия успокаивала. Конечно, стрелять в квартире клиента он не собирался, но пистолет был добрым знаком: если бы Кабан собирался убить его сразу же по завершении дела, он не стал бы вооружать свою потенциальную жертву.
– С пушкой обращаться умеешь? – спросил Кабан.
– Дело нехитрое.
Кабан неопределенно хмыкнул и покрутил головой.
– Нехитрое, говоришь? Это хорошо. Только по мишеням в тире шмалять – это одно, а живому человеку в брюхо засадить – совсем другое дело. Врубаешься, братан?
Муха промолчал. Откровенничать с этим куском мяса он не собирался. Его прошлое, спецназ и пыльные афганские горы – все это касалось только его, и ему было противно даже думать, что эта горилла с золотой цепью на шее может коснуться его воспоминаний. Он и сам редко вспоминал о том, что было когда-то, с тех пор, как связался с Кораблевым: его теперешний образ жизни как-то незаметно накладывал отпечаток на прошлое, пятнал его, делал мелким и глупым то, что он всю жизнь считал большим и правильным. Поэтому он промолчал, криво улыбнувшись уголком рта и предоставив Кабану сколько угодно сомневаться в его способности справиться с обыкновенным пистолетом Макарова: такие сомнения были ему на руку, и уверенность Кабана в своем превосходстве могла в решающий момент сыграть Мухе на руку.
– Под сиденьем – фомка, – глядя на дорогу, сказал Кабан. – Вареный хотел, чтобы ты сделал это именно фомкой.
– Какой Вареный? – спросил Муха и по тому, как дернулся Кабан, понял, что тот сболтнул лишнее – от усталости, наверное, а может быть, потому, что окончательно принял Муху за своего и расслабился.
– Блин, – выругался Кабан. – Он же с меня шкуру сдерет… Слышь, братан, давай так: я ничего не говорил, ты ничего не слышал. Замазано?
– Не сепети, – сказал ему Муха и наконец-то закурил. Курево больше не отдавало