Проводник смерти

затвор. В следующее мгновение ему пришло в голову, что, если он станет отстреливаться и его все-таки возьмут, оказание сопротивления дорого ему обойдется. Он почувствовал, что снова теряется, не в силах принять решение: здесь все-таки было намного сложнее и опаснее, чем на войне.
Пока он колебался, не зная, что предпринять, входная дверь распахнулась, и в прихожей послышались шаги нескольких человек. Подсознание снова взяло контроль над телом, и Муха встал боком к двери, подняв пистолет на уровень глаз и твердой рукой направив его в дверной проем. Через мгновение после того, как он занял огневую позицию, на мушке возникла физиономия Кабана. Заглянув в пистолетный ствол, Кабан изменился в лице и юркнул назад, под прикрытие дверного косяка.
– Ты чего, братан? – донеслось оттуда. – Это же я, Кабан!
Муха опустил пистолет. Кабан и его люди вошли в комнату и начали торопливо, но тихо переворачивать ее вверх дном, выгребая и пряча в сумки все ценное, что удавалось найти. Добычи было совсем немного.
– Ты смотри, какой гад, – сказал Кабан, поддевая носком ковбойского сапога лежавший на ковре «ТТ». – Подготовился, значит. Это он стрелял?
– Он, – сказал Муха, ставя пистолет на предохранитель и убирая его в карман. – Щеку мне оцарапал, гад.
Бумагу соберите, там, по-моему, что-то про Вареного.
Кабан нагнулся, поднял с пола скомканный лист бумаги, расправил и пробежал глазами.
– Молоток, брателло, – сказал он Мухе. – Как это ты сообразил? Он, паскуда, пытался нас и после смерти заложить.
Муха неопределенно дернул плечом и полез в карман за сигаретами. Зажигалка по-прежнему не работала. Он осмотрелся и заметил на столе рядом с пепельницей зажигалку убитого, сделанную в форме пулеметной гильзы. Взяв зажигалку в руки, он с удивлением обнаружил, что гильза самая настоящая. По ободку донышка тянулась сделанная готическим шрифтом неразборчивая надпись и виднелась дата – 1940. Муха уважительно покачал головой, прикурил сигарету и опустил зажигалку в карман куртки.
– Линяем, – скомандовал Кабан, заталкивая в карман последний ком мятой бумаги – Пошли отсюда, пока мусоров не понаехало.
Они по очереди выскользнули из квартиры, и через минуту пятидверная «нива», фырча выхлопной трубой, выкатилась со двора.
– Ну, братан, – сказал Кабан, поворачивая к Мухе круглую физиономию, – ты сегодня именинник. Вареный таких услуг не забывает. Грохнуть того козла была твоя работа, а вот бумаги – это уже услуга, и, поверь, немаленькая. Глядишь, через месяц мы с пацанами будем у тебя в шестерках ходить. Ты уж тогда не забывай старых корешей, лады? Кстати, как ты в хату попал?
Белый пошел посмотреть, где ты, а тебя нету. Я думал, ты свалил. Белому вон даже рожу разбил… С тебя литр Белому на примочки. Куда ты девался, а? Расскажи, будь человеком.
Муха в ответ только дернул уголком рта, и Кабан отстал – в конце концов, каждый мастер имеет право на свои маленькие секреты. Главное, что дело сделано и не придется держать ответ перед Вареным. С той минуты, как на двенадцатом этаже прозвучал выстрел, Кабан чувствовал, что заново родился на свет. Случайная смерть во время разборки или от шальной ментовской пули его не страшила. А вот завалить порученное Вареным дело – это была никакая не вероятность, а верная, гарантированная смерть, и внутри у Кабана до сих пор все мелко дрожало.
– Куда тебя подбросить? – спросил он у Мухи. – Может, в кабак?
– Какой кабак, у меня же вся морда в крови, – ответил тот. – Поехали домой.
– Как скажешь, – согласился Кабан и включил указатель левого поворота.

Илларион свернул с Варшавского шоссе на улицу Академика Янгеля. «Лендровер» сразу же угодил задним колесом в глубокую выбоину, машину тяжело подбросило, в багажнике задребезжала разная металлическая мелочь, а лежавший на соседнем сиденье букет, зашуршав целлофановой оберткой, съехал на самый край, грозя свалиться на пол. Забродов поймал его в самый последний момент и водворил на место.
Он закурил, вертя баранку левой рукой и слушая, как шуршат и поскрипывают, очищая лобовое стекло, резиновые щетки «дворников». Он любил ездить на машине в плохую погоду – от скрипа «дворников» и плеска воды под высокими колесами «лендровера» в салоне становилось особенно тепло и уютно. Он подумал, что сейчас, наверное, было бы очень неплохо закатиться на недельку-другую в Завидово, чтобы днем неторопливо бродить по лесу с ружьем под мышкой, а вечером слушать бесконечные рассказы егеря Нефедова. Можно было бы отыскать браконьера Кольку и выпить с ним мировую, а заодно поинтересоваться, как поживает его челюсть – во время их последней встречи на Колькином