Путь к золотому дракону

был стар и отнюдь не беззащитен. Его окутывала тончайшая сеть магической защиты, и мне не стоило труда узнать стиль отдельных заплат.
Передний фасад замка был спрятан за небольшим садом. Я почему-то считала, что во всех приличных замках садики разбивают во внутреннем дворе, да и то для сугубо практических надобностей — целебные травы, пряности, яды. Во всяком случае, так писалось в тех трактатах, к которым нас отсылал уважаемый кем-то волхв Легкомысл. Но темная зелень неподстриженных деревьев так странно контрастировала со светлой, почти песочного цвета стеной, что я просто смотрела, забыв про все и всяческие трактаты.
Дорожка была посыпана не то невероятно крупным песком, не то очень мелким гравием. Мы поднялись почти на самую вершину холма, когда навстречу нам из-за деревьев выбежал мальчик лет девяти в красной курточке. За ним, изрядно отставая, торопился пожилой господин в длинном просторном одеянии, на котором не хватало разве что вышитых комет.
— Луи! — горестно взывал он. — Луи! — И далее непонятно, потому что араньенский я знала в строго очерченных пределах.
— Эгмонт! — Не добежав нескольких шагов, мальчик остановился, тоскливо глянул через плечо на субъекта в балахоне и скороговоркой выдал: — Приветствую-вас-уважаемый-старший-брат-и-его-спутники! — На этом он счел свой долг выполненным и радостно добавил: — Это я вас первым заметил! Я!
К моему искреннему облегчению, мальчик говорил на лыкоморском — с невероятным акцентом, но вполне разборчиво.
Подбежавший субъект несколько минут пытался справиться с одышкой, после чего выдал длинную укоризненную тираду. Она, похоже, не предназначалась для посторонних ушей и потому была без перевода. Привычный Луи только передернул плечами.
Я смотрела на него и вспоминала вечное развлечение всех сирот-побродяжек — выдумывать себе хитроумную родословную, благородных родителей, горюющих об утраченном чаде, и богатый дом (в скобочках — замок, в скобочках — нужное подчеркнуть). Реальный родитель, пускай и благородный, и с замком, меня категорически не устраивал: я знала жизнь и смело полагала, что он отнюдь не горюет. Но сейчас я понимала, что завидовать было особенно нечему. О боги мои! Так что, меня бы тоже так вырядили? Я представила себе себя же — с завитыми, красиво уложенными волосами («Не дергайтесь, фройляйн, эта шпилька ничуть не колется! Зато прическа совсем как у супруги вашего папеньки!»), в пышном платье мытого бархату с выступающими из-под кружавчатых нижних юбок панталончиками, в ажурных чулочках и туфельках, расшитых жемчугом. Стало как-то не по себе. А ведь носила бы, куда денешься!
Луи было немного проще — ни кружавчики, ни панталончики ему не грозили. Да и жемчуга на его туфлях не имелось. Однако с лихвой хватало и того, что есть: коротенькая бархатная курточка, нежно-кремовая рубашка с пышным кружевным жабо, темные кюлоты с шестью крупными пуговицами по боковым швам, белоснежные — да уж, не повезло — чулки плюс туфли с крупными пряжками. Завершал картину бархатный берет с пером неведомой птицы.
В этот момент я поняла, почему Эгмонт так редко бывает у родственников.
Впрочем, сам Луи был совершенно нормальным ребенком. Правая пряжка болталась буквально на одной нити, чулки на коленках были выпачканы в травяной зелени, а на курточке не хватало пуговицы — третьей сверху.
На старшего брата, кстати, Луи совершенно не походил.
— Эгмонт! — Он аж подпрыгивал на месте от радости. — Ну идемте скорее в замок! Я должен поскорее… э-э… cette… — Наставник смотрел выжидающе, и Луи быстро нашелся: — Доставить матушке эту радостную весть! А у нас такие новости! Ты вне закона, да? А Аннелизе замуж выдают! А Курт на войну собрался, только войны пока нет, но это ничего, правда?
Он сделал паузу, чтобы набрать воздуха, и продолжил в том же темпе:
— А у Матильды опять щенки! Пока такие вот. — Он показал в воздухе размеры. — Все рыженькие, а один черненький, и над глазами такие пятна желтые! Девчонки говорят, мне не дадут, а отец говорит, что я почти совсем уже взрослый, так что посмотрим! Эгмонт, а ты надолго? А ты меня с собой в Академию заберешь? Эгмонт, ну пожалуйста! Ну ты же обещал!
Я окончательно запуталась, кого выдают замуж, а у кого уже есть щенки, и при чем здесь волкодлаки, и кому что должны дать. Только десятью шагами позже до меня дошло, что Матильда, скорее всего, не имеет отношения к оборотням. Все-таки у братьев имелось кое-что общее — например, способность вцепляться в собеседника не хуже аль-буянских бычьих псов.
А интересная, должно быть, у Эгмонта матушка!
Но тут Эгмонт выдал такое, что мне разом стало не до матушек и не до собак.
— А вот это, Луи, — сказал он, легко