Путь к золотому дракону

Эта волна начиналась вдалеке, но неумолимо шла на нас.
А дверь на лестницу, которую Сигурд оставил открытой настежь, дрогнула и стала закрываться. Я рванулась назад, уже понимая, что мы не успеем, — боги, о боги, когда же мы успели отойти так далеко?! Плавились уже не только отражения. Ромашки, иван-чай, подорожник — все сминалось, перемешивалось, текло, а зеркала, отражаясь друг в друге, повторяли этот ужас бесконечное количество раз. Во всем мире не было ни единой точки опоры, ничего постоянного и незыблемого. Вот уже эта волна докатилась до самых моих ног…
Не думая, я схватилась одной рукой за Сигурда, а другой — за Эгмонта. Маг и оборотень замкнули круг, взявшись за руки; тьма накрыла нас, и последнее, что я услышала, — это глухой возглас Сигурда:
— О великая Арведуэнн!
И пала тьма.

— Глупая девчонка, бездарнейшее из созданий земли! Или ты и впрямь думала, что сгодишься на что-то большее, чем воровать яблоки и чистить котлы? Ты — никто и всегда будешь никем! Твоя мать отдала жизнь, чтобы произвести тебя на свет, — и чем ты отплатила за эту жертву? Да и тебя ли она родила? Не утащили ли истинную Яльгу злые духи, оставив взамен нее собственное отродье — подменыша, бревно, которому черные чары наскоро придали человеческий облик?!
— Отродье фей, подкидыш и обманка! Как бы ты ни старалась прикинуться человеком, ты никогда не смогла им стать! И все чуяли твой обман. Вспомни, разве тебя хоть кто-нибудь любил? А ты — ты разве хоть кого-нибудь любила? Ты всегда считала себя выше всех, лучше всех! «Ах, у меня нет друзей — одни приятели!» Да последний неудачник лучше тебя — ибо он не врет, а ты врешь всегда! Своим видом, своим именем, своими ничтожными попытками колдовать. Ты — фальшивка, у тебя нет ни родины, ни матери, ни имени. Тебя — нет!
— Тебя нет. Тебя никогда не было. Ты — ошибка на пергаменте мира. И сейчас я беру нож — смотри, как он остер! Я подчищу тебя, а поверх впишу правильную букву. И никто даже не заметит подмены…
…Холодно. Как здесь холодно. Кругом, сколько видит глаз, — одни снежные пустоши, белая пустыня под черным небом. Пустыня? Нет, белый лист! На мне красная одежда, будто на приговоренной к смерти. Я — буква, заглавная буква на странице, и сейчас…
Холодно.
Холодно.
Холодно.
Это даже не смерть — это небытие.
…Но в правой ладони — рука Сигурда. А в левой — рука Эгмонта.
И в этот момент я вспыхиваю яростным огнем.
— Это ложь! — кричу я туда, в безумное небо. — Ты всегда лжешь! Я — живая, я — настоящая! Это тебя не было и нет! Я люблю Эгмонта! Я люблю Сигурда! Я люблю Академию, и Полин, и Генри, и Хельги, и… У меня есть семья, и ее я тоже люблю! Убирайся прочь, лживая тварь, я — тебя — не боюсь!
Я вся — единый язык пламени, и белая пустота вокруг меня понемногу начинает обгорать. Она не хочет сдаваться, она пытается сжаться вокруг меня, погасить меня, уничтожить меня — ну, это вряд ли! Я горю, я рвусь вверх, я отдаю этому пламени всю себя… так не может длиться долго, когда-нибудь огонь погаснет…
Он не погаснет!
Страница горит, чернеет и скручивается. Я становлюсь все больше, я грозно трещу, бросаюсь искрами, взлетаю вверх… дайте, дайте мне попробовать на вкус это черное, пустое, плоское небо! Я — огонь, я была всегда и буду всегда!
Я свободна!
Я свободна…
— Ты маленький ублюдок, Рихтер. Ты всегда был вторым, а сказать по совести — и вовсе десятым. Ты пролез сюда, как вор! Тебя взяли из жалости, тебе дали возможность учиться здесь, как подают нищему, чтобы отвязался и не клянчил больше. Но ничто не изменилось. Ты был никем — ты никем и остался!
Тонкая усмешка трогает красивые губы. Он стоит там, у самой черты — красивый, холеный, не знающий, какой кровью, каким трудом достается Эгмонту то, что ему достается даром. И ненависть захлестывает Эгмонта с головой; ах, как хочется стереть эту усмешку, вбить ее обратно вместе с зубами, изуродовать, исковеркать, смять! Что ты там говорил?! Я — никто?! Ну, так, значит, тебе ничто не грозит!
Заклинание.
Подсечка.
Увернуться и отбить.
Сила хлещет через край. Эгмонт понимает, что больше ему никогда не придется доказывать, кто здесь лучший. Да! Да! Значит, ты боевой маг?! Получи вот это! А это? Что, не выходит? Да ты — раздавленная лягушка, Хендрик ван Траубе! Это ты — ничтожество и пыль на моих сапогах!
Все кончается быстро, слишком быстро. Эгмонт чувствует разочарование. Сила бурлит в нем и требует выхода. Но Хендрик уже не двигается. Бесформенной кучей, грудой окровавленного тряпья он лежит у самой черты, и мало-помалу Эгмонт понимает, что живой человек так лежать не может.
— Эгмонт! — громко и отчетливо произносит учитель Тэнгиэль. —