Путь к золотому дракону

вброд. Едва очутившись на чистом сухом месте, я одернула одежду, пренебрежительно фыркнула в сторону Сигурда и гордо отвернулась. Волкодлак обиженно посопел. Я очень надеялась, что не всерьез.
Гном молча покачал головой. Он наверняка уже просчитал, сколько денег должны были отвалить моим спутникам за обеспечение эскорта такой вздорной девицы, включая надбавку за вредность — в смысле вредность характера.
Лужа была чем-то вроде водной границы — если раньше я всерьез заботилась о сохранении чистоты своих ботинок, то теперь можно было немного расслабиться. Прямо от перекрестка начиналась мостовая, по обеим сторонам которой возвышались каменные дома. На некоторых даже имелись витые балкончики. Мы пошли быстрее. Я не переставала прислушиваться к разговору.
— Что это у вас там строится? — спрашивал Сигурд, не забывая бдительно зыркать по сторонам. — Стену, никак, решили возвести?
Гном довольно хмыкнул.
— Руину строим! — гордо поведал он. — Вон там, подальше, к центру, стало быть, ближе, дядя мой трудится с семьей. У них работенка попроще: они развалины городища строят. Видел я на плане, городища-то того — одна фитюлька! Стена, палаты да капище…
Оборотень нахмурился:
— Зачем это?
— Ну как зачем… Для историчности. Да вы гляньте — видите, статуй между домами?
Мы глянули. В просвете между домами действительно что-то виднелось.
— Подойдем? — предложил общительный гном.
— Подойдем, — после недолгого размышления согласился Рихтер.
Мы подошли. Посреди маленькой площади — она и виднелась между домами — стояла высокая статуя белого мрамора. Она изображала воителя в старинной кольчуге; с плеч у него свисал плащ, уложенный красивыми тяжелыми складками, а на голове имелся легкий шлем с бармицей. Бармица, бесспорно, добавляла образу героизма, однако же закрывала, как и полагается, почти пол-лица. Над ней торчал внушительный нос, он же — по совместительству — был самой запоминающейся деталью памятника. На шлеме восседал солидный сизый голубь. Сразу было видно, что место это насиженное. Правой рукой в латной рукавице беломраморный витязь указывал прямиком в сторону Межинграда — не то призывал пойти и захватить, не то предлагал равняться, догнать и перегнать.
— Kto to jest? — потребовала объяснений даркуцкая княжна.
— Это, досточтимая панна, — гном, как всякий гид, понял и без перевода, — великий князь лыкоморский, каковой имел честь родиться не где-нибудь, а в Подкузьминках, о чем неопровержимо свидетельствует древняя рукопись, найденная в подвале старой церкви.
Мы одновременно уставились на князя. Никакого выходца из Подкузьминок я в лыкоморской истории не припоминала, и Эгмонт с Сигурдом — тоже. Гном, взглянув на наши вытянувшиеся лица, повторил:
— Рукопись, знаете ли, свидетельствует.
— Хм, — кашлянул вежливый Эгмонт.
— Как? — изумился гном. — Ладно княжна, но вы-то, вы, господин маг, неужто вы не слышали про рукопись… про свиток…
— Что-то было, — дипломатично высказался господин маг. — Но подробностей не припомню.
Гном воспрянул духом, почуяв в нас благодарных слушателей. Последующие десять минут мы внимали весьма душераздирающей истории.
Душераздирающим в ней было практически все. И давно обвалившийся, заросший лебедой и бурьяном подземный ход, четыре года назад чудесным образом обнаруженный местными мальчишками. И подземелье, в коем искали сокровище, а обрели нечто куда более, более ценное. И сам свиток, такой замечательный, с виньетками и миниатюрами — особенно хороша та, где Ольгердовна, прекрасная жена князя, взывает к трем стихиям с резного балкончика в княжьем терему.
Свиток повествовал о нелегкой судьбе подкузьминского князя, а точнее — о его великом походе на юг, в Межинград и далее, с целью «зачерпнуть шеломом водички». Надо думать, в этих краях случилась неурочная засуха, а князюшка мучился в очередной раз похмельем. Как бы то ни было, поход оказался удачным — во многом благодаря действиям княгини Ольгердовны, знаменитой магички, запросто обращавшейся с тремя из четырех стихий. Заканчивалась вся история триумфальным возвращением князя в родные Подкузьминки — с флагами, трубами и трофейным волынщиком, захваченным в плен возле искомой воды.
Подкузьминские краеведы возликовали, но радость их была недолгой. В самом скором времени старая церковь сгорела дотла — вместе с редкой фреской на южной стене, новеньким алтарем, на который сбрасывались всем миром, и — самое страшное! — оригиналом исторического свитка. Четыре копии хранились у самых зажиточных горожан, еще одну как раз накануне отнесли в ратушу.
Столичные коллеги, вызванные