Путь к золотому дракону

образовании, я щелкнула пальцами; два пульсара почти одновременно осветили комнату. Мой, как я не без гордости отметила, был крупнее, ярче и свету давал на порядок больше.
Впрочем, это было и неудивительно. В углу, оседлав задом наперед стул, сидел давешний пацан, методично встряхивавший какую-то голубую мрысь в прочно заткнутой колбе. Мрысь бурлила, шипела и исходила крупными пузырями.
— А быстро ты очухалась, — не прекращая своего занятия, заявил мажонок. — После Лиррас Элу обычно до суток дрыхнут. Ты что, полуэльфка?
Я мотнула головой и тут же, зашипев, вскинула руки к вискам. Да. Раньше, бывало, я жаловалась на головную боль? Да раньше я вообще не знала, что это такое! В затылке немедленно шевельнулась такая пакость, что у меня ажно перед глазами потемнело.
— Я наполовину фэйри… слушай, надежда лыкоморской алхимии, что у меня с…
— Щас, — кивнула «надежда», вставая со стула. — Это у тебя защитная реакция пошла… говоришь, фэйри, да? Ну так, значит, зря Рихтер так дергался…
— Дай чего-нибудь обезболивающего, а? — взмолилась я, чувствуя, что голова вот-вот развалится на части.
Мажонок взял с тумбочки стакан с водой, откупорил зубами свою колбу и вылил мрысь в воду. Протянул мне; я взяла, с некоторой опаской глядя, как голубая жидкость с шипением мечется по стакану.
— Пей давай, — приказало юное дарование.
Я глотнула. На вкус зелье оказалось еще ничего, пивали и пакостнее. Ну а что пузырится — подумаешь, характер плохой. Так и у меня не сахар…
В три глотка я опустошила стакан. Боль, как ни странно, утихла почти сразу; мальчишка, с интересом косившийся на меня из-под длинной челки, удовлетворенно хмыкнул.
— Тебя зовут-то как? — хрипловато осведомилась я, возвращая ему стакан.
— Артур Рэгмэн, — не без гордости представился он. — А ты — Яльга, мне Рихтер сказал.
— Понятно, — оптимистически подытожила я.
Артур утвердительно кивнул, челка почти целиком закрыла его лицо. «Подстриг бы тебя кто», — невольно подумалось мне; словно прочтя эту мысль, мажонок пренебрежительно фыркнул.
— Ну что, больше спать не хочешь? — Я задумалась над этим вопросом, ибо он был весьма непрост. Но подумать как следует мне не дали: — До бани сама доковыляешь — или волчару вашего позвать? Он сегодня весь день чего-нибудь таскает — не тяпку, так… — Я заинтересованно приподняла бровь, а мальчишка почему-то замолчал, сделав вид, что такой фраза и должна быть — элегантно оборванной. «А уж не в Академию ли тебе поступать?» — вдруг осенило меня.
Голова в самом деле успокоилась. Я потрясла ею, помотала, потерла пальцами виски — на все эти провокации она отвечала весьма достойно. Кровать стояла вполне устойчиво, мироздание не делало попыток встать вверх тормашками, да и мне уже надоело валяться пластом.
Стоп! Он что-то сказал про баню?!
— Ну да, — подтвердил мажонок, когда я озвучила этот вопрос. — А чего такого? У вас в Межинграде что, не знают, что такое баня?
Я не стала ничего отвечать, просто очень быстро натянула сапоги. Е-мое, только подумайте — в мире до сих пор остались бани! Не только леса, дороги и ковенцы, дышащие в спину, но и…
Ради лохани с горячей водой и куска хорошего мыла я готова была, кажется, даже проехать еще раз через тот мерзопакостный лес.

в которой политика оказывается намного важнее магии, карты, эльфийские философы и «Справочник боевого мага» хором предвещают недоброе, Яльга пытается разобраться в лечебных чарах, а Эгмонт узнает много нового о женской психологии

Наутро резерв восстановился — почти, и это «почти», практически не налагавшее на Эгмонта магических ограничений, все же раздражало его, будто соринка, попавшая в глаз. Все остальное вернулось в норму, а краткий эмпатический экскурс показал, что и у Яльги дела обстоят гораздо лучше вчерашнего. Можно было вновь отправляться в дорогу: теперь, когда Рихтер был способен думать о чем-то, кроме собственного резерва, все его мысли крутились вокруг погони. В Листвягах КОВЕН наверняка потерял след, но его не так уж сложно восстановить. Если отправить по отряду в каждый из пограничных городов… спрятать Яльгу и раньше-то было почти невозможно, а сейчас, когда единственную возможность Эгмонт уже исчерпал, вся надежда оставалась только на скорость.
На завтрак собрались все, причем первой явилась Яльга — бледная и осунувшаяся, с синяками вокруг глаз, зато очень голодная и жизнерадостная. Эгмонт не мог похвастаться тем же. Позавчера он допустил большую ошибку, решив идти по Старому шляху; эта ошибка едва не стоила им жизни,