Их свела любовь, но развела судьба, разбив на осколки оба сердца и навсегда оставив в памяти образ другого. Её дорога вела под венец, оставляя надежду на тихое семейное счастье, его – на войну, в горнило боли и отчаяния. Но рок непредсказуем. Сегодня он щедро одаривает, завтра…. Завтра он лишает своей милости, меняя цвета на шахматной доске жизни, и подводя к той грани, за которой будущее кажется совершенно беспросветным. Но даже в этой, совершенно трагичной ситуации, ты продолжаешь жить, пока не покинула вера. И свет. Свет путеводной звезды, которой станет для них любовь.
Авторы: Бульба Наталья Владимировна
удивляет? – я чуть склонила голову.
— Прошу меня простить, — пошел Раевский на попятный.
— Это значит, что мы может мило распрощаться и следовать дальше? – я чуть приподняла бровь.
— Не смею вас задерживать, прекрасная барышня, — капитан даже снизошел до легкого поклона.
— Вам не кажется, что вы – забываетесь, — добавила я в голос металлических ноток. – Ты отправил дяде вестника? – обернулась к Трофиму.
— Не счел нужным… — «повинился» маг. Смотрел при этом спокойно, но мне показалось, что я заметила мелькнувшее в его глазах беспокойство.
Я и сама волновалась. Все шло не совсем так, как я предполагала….
Если быть честной, то все шло совсем не так, как я предполагала.
— Значит, будем обходиться своими силами, — беспечно дернула я плечами. – И какие к тебе претензии у этого господина? – вновь обратилась я к Трофиму, только теперь заметив, что не вижу Ивана.
— Он хочет осмотреть багаж, — не затянул с ответом маг.
Не знаю, как бы он разговаривал с настоящей Алевтиной….
Впрочем, сейчас это не имело никакого значения.
— Любите копаться в женском белье? – тут же многозначительно ухмыльнулась я.
Заметив, как он напрягся, играючи, переложила хлыст в правую руку.
Уж если придется….
Все внутри противилось этому, но я была уверена, если потребуется, ударю!
– Вас это возбуждает? – я чуть наклонилась вперед, чтобы выглядело более… интимно.
— Госпожа Сундарева! – вскинулся Раевский. Зубы заскрипели, ладонь крепче сжала эфес шашки. – Вы забываетесь!
— Мне кажется, это вы забываетесь, господин капитан! – раздалось от двери почтовой станции.
— Дядя? – несколько удивленно протянула я и присела в скромном реверансе.
— Господин граф, — низко поклонился ему Трофим.
— С тобой мы поговорим дома, — довольно жестко бросил граф мне. – Садись в карету, — кивнул в сторону почтового экипажа, где все это время находилась моя дочь.
— Но, дядя… — попыталась я возразить, продолжая играть роль взбалмошной, но любимой племянницы.
— Алевтина! – свел он брови к переносице.
Спорить я не стала, но посчитала, что имею полное право оставить последнее слово за собой. Подмигнула Раевскому, тяжело вздохнула и, отдав хлыст Трофиму, с его же помощью поднялась в карету.
И только когда за мной закрылась дверца, позволила себе рухнуть на сиденье и закрыть лицо руками, хоть на миг отгораживаясь от всего происходящего.
Быть смелой оказалось значительно тяжелее, чем я себе представляла….
— Алексей Степанович, — получив разрешение, вошла я в кабинет графа, — я могу с вами поговорить?
Добрались мы до Виноградова лишь к обеду следующего дня. Ехали практически без остановок, не считая коротких передышек, когда меняли лошадей. Подставы были по всей дороге, слуги действовали очень расторопно, так что все, что удавалось – удовлетворить некоторые потребности организма, да чуть пройтись, позволяя ногам почувствовать землю.
Имелись на то реальные основания или граф предпочел считать угрозу нам более серьезной, чем она была на самом деле, я не знала, но и на этот раз посчитала, что мужчинам виднее, тем более что к ночи этот вопрос вообще перестал меня интересовать. У Аленки вновь начался жар, она куксилась, плакала, требуя внимания и особой заботы.
Чуть успокоилась она только к утру и опять на руках у Владислава.
Я не ревновала. Этот мальчик….
Были в нем искренность и чистота, не позволявшие в его присутствии проявляться ни грязным мыслям, ни нехорошим чувствам.
— Да, конечно, — Горин поднялся из-за стола, приглашающе указал на диван, стоявший у стены. Когда я присела, сам опустился в кресло напротив. – Надеюсь, вас хорошо устроили? – в его голосе послышалось беспокойство.
Я чуть смутилась, лишь теперь заметив, насколько нелегко далось ему это путешествие, но тут же взяла себя в руки, вспомнив слова мамы Лизы, что мужчины этого рода не терпят жалости к себе:
— Да, благодарю вас, все просто прекрасно! – заверила я его, улыбнувшись.
В этом доме оказалась своя хранительница — совсем уже старенькая нянька Алексея Степановича, так и она не успокоилась, пока все наши вещи не были разложены, а сами мы накормлены и отправлены спать.
— Тогда слушаю вас, Эвелина Федоровна, — откинулся он на спинку кресла, приготовившись меня слушать.
А я даже
