В Галлоуэйе, одном из живописнейших уголков на юге Шотландии, где частенько любил отдыхать лорд Питер Уимзи, при весьма странных обстоятельствах со скалы срывается художник. Уимзи много раз пытается представить себе, как тот делает роковой шаг, оступается и летит вниз. Но не может. Хотя на первый взгляд все и выглядит как самоубийство, у Питера Уимзи имеются веские причины в этом усомниться. Под подозрение попадают шесть человек, причем ни один из них не испытывает сожаления о гибели своего товарища… Пятеро из них невиновны.
Авторы: Дороти Л. Сэйерс
следы грязи. Скорее всего, их наличие предполагало, что алиби каким-то образом обеспечивается с помощью велосипеда. Дальше этих общих рассуждений я пойти не смог, потому что не знал точно, когда Кэмпбелл был убит, когда он предполагал выехать в Миннох, сколько времени требуется на то, чтобы нарисовать картину, и многое другое. Но в одном я был уверен точно — в том, что Кэмпбелл являлся чертовски склочным типом и, по крайней мере шестеро художников из ближайших окрестностей публично заявляли, что желают, чтобы он провалился в преисподнюю.
Меня смутило еще кое-что: пятеро из этих шестерых исчезли. Конечно, в том обстоятельстве, что все они вдруг в одно и то же время оказались в отъезде, в принципе, не было ничего необычного. В эти дни как раз проходила выставка в Глазго, на которую собирались несколько человек, включая Фергюсона. Я уж не говорю о ночной рыбалке и еще сотне дел, которыми каждый может заниматься, когда ему угодно. Тем не менее, факт оставался фактом: никого из предполагаемых подозреваемых на горизонте не наблюдалось, и было совершенно непонятно, в какую сторону двигаться дальше. Единственным, кто объявился, был Стрэтчен. Встретившись с ним, я убедился, что его алиби далеко от совершенства, причем речь шла не только о ночи понедельника, но и о следующем утре. Думаю, о подбитом глазе этого джентльмена и его сомнительном виде в целом лишний раз даже упоминать не стоит.
На тот момент ситуация была такова: Грэхем исчез, Фаррен исчез, Уотерз исчез, Гоуэн уехал в Лондон, а Фергюсон — в Глазго. Дома остался один Стрэтчен, да и тот безбожно врет.
Должен сказать, что Стрэтчена я исключил из списка подозреваемых почти сразу, хотя и не сомневался, что он что-то скрывает. Ведь я искал убийцу с хорошим алиби, а у Стрэтчена оно было настолько сомнительным, я бы, пожалуй, сказал, грубо сфабрикованным, насколько вообще можно вообразить. Оставалось ждать появления Грэхема, Фаррена и Уотерза: я не исключал, что они могли вернуться, привезя с собой превосходные доказательства собственной невиновности. Двумя наиболее подозрительными, на мой взгляд, выглядели Фергюсон и Гоуэн — как раз потому, что их непричастность к преступлению была подтверждена независимыми свидетельствами. Однако алиби Гоуэна охватывало и ночь, и утро вторника, поэтому наилучшим образом подходящим под все условия человеком для меня стал Фергюсон. Его версия событий оказалась именно такой, какую и следовало ожидать. Алиби, внешне несокрушимое, как скала, было неопровержимо в любом из моментов и основывалось на показаниях таких заслуживающих доверия людей, как начальники станций и автобусные кондукторы, у которых не было никаких причин для лжи, но распространялось только на утро вторника. Однако если Фергюсон действительно ехал поездом десять ноль восемь из Гейтхауса в Дамфрис, то получается, что он точно не мог нарисовать картину.
Затем начали постепенно объявляться остальные. Грэхем вообще не дал никаких объяснений своего отсутствия, поразив меня тем самым до глубины души. Я убедился, что он, единственный из шестерых, не просто имеет развитое воображение, но и обладает таким же, как у меня, типом мышления. Я буквально видел ход его мыслей, так и слышал, как он говорил себе: любое алиби будет вызывать подозрения, поэтому лучшим доказательством невиновности станет отсутствие алиби вообще. В тот момент я подозревал Грэхема больше, чем кого-либо. К тому же он сказал, что может имитировать манеру Кэмпбелла рисовать и блестяще мне это продемонстрировал. У меня возникло неприятное предчувствие, что мы ни за что не сможем прижать его, если убийца действительно он. Грэхем держался превосходно, избрав самый правильный стиль поведения — ничего не говорить, не уверившись, что это безопасно.
Фергюсон привел кучу доказательств того, что на самом деле был в Глазго, и рассказал нам историю, которая дала наконец несколько реальных привязок ко времени, от которых можно было как-то отталкиваться. Кстати, уверен, что он был совершенно точен, ничего не проспав и не пропустив. Я навязался к нему в гости, понаблюдал за тем, как он рисует, и отложил до поры результаты этих наблюдений в своей памяти.
В среду мы сообща занялись велосипедом, найденном в Эйре. Не хочу никого обидеть, но настаиваю на том, чтобы принять велосипед в расчет при любом толковании событий. Эпизод с ним настолько странен, что едва ли может быть случайностью или совпадением. Конечно, он не проливает свет на личность убийцы, но все же крайне важен. А вот происхождение велосипеда подразумевает лишь то, что преступление связано с Гейтхаусом. Думаю, это и без того всем понятно. Очень жаль, что носильщик в Джирване заболел именно тогда, когда был нам больше всего нужен. Опознай он одного
