Ради тебя

противопоказаны и если б Тиль с утра ни удрала по-тихому, не дожидаясь, пока Крайт проснётся, самой бы Арьере дома сидеть. Арчера же с Доусеном на помощь звать совсем не хотелось, не было им теперь никакой веры, а бумаги добыть необходимо — вот ты хоть умри! Сначала нужно себя козырями обеспечить, а только потом разговоры разговаривать. В общем, не имелось другого выбора кроме как одной ехать.
То и дело вздрагивая, оглядываясь, вслушиваясь до звона в ушах, обеими ладонями прижимая слишком громко шуршащую юбку, Тиль на цыпочках подобралась к камину. Вцепившись в полку, повыше приподнялась на носочках, разглядывая монограмму Крайтов, и убедилась: нет, не примерещилось ей в прошлый раз, под подобием герба и впрямь было вырезано геральдическое изображение жасмина — цветок с четырьмя остроугольными лепестками без листьев. Вроде бы он символизировал чистоту, любовь и верность.
Приходилось признать: дядя всё-таки был гораздо сентиментальнее, чем казалось, и что-то между ним и Жасмин Крайт, матерью Тиль, случилось. Иначе бы с чего Берри тут цветочки выцарапывать? А в том, что изображение вырезали, вернее, выскребли ножом не так уж и давно, никаких сомнений не оставалось, хоть рисунок и затёрли песком, грязью измазали, старательно состаривая.
Тильда потянулась, провела по изображению ладонью, стянула зубами перчатку, снова камень погладила — щелей в мраморе было предостаточно, целая паутина, но одна показалась какой-то не такой, слишком ровной. Арьере попыталась её ногтями подцепить, только ничего толкового из этого не вышло.
Тильда присела на корточки перед грудой битого кирпича, оставшейся от каминной трубы, пытаясь отыскать что-то, способное сойти за рычаг, не без труда сдвинула большой обломок. И тут её шеи что-то коснулось легонько, может, это даже и не прикосновение было, а ветерок выбившуюся прядку шевельнул — доктор толком и не разобрала, не успела.
Потому что следом навалилась глухая темнота.

В себя Тильда приходила медленно и мучительно, как после хорошей порции макового молока. Морок, переполненный неясными бредовыми виденьями; неуловимыми звуками, становящимися то тише, то громче; бьющими в нос и почти не чувствующимися запахами, не желал отпускать. Он играл с Арьере, как кошка с мышью: вроде бы вот-вот вынырнет, стоит глаза открыть, уже даже свет различим, но колеблющееся, неспокойное серо-чёрное марево снова затягивало глубже и глубже, до полной черноты.
Мимо проплывал полупрозрачный призрак дядюшки, укоризненно качающий головой: «Всё ради тебя, девочка, всё…». Темнота пуржила слишком ярким снегом, Карт, ёжащийся в пилотном кресле, прячущий лицо в воротник толстой лётной куртки, бормотал надтреснуто и занудно, как старый фонограф: «Тиль, Тиль, Тиль». Рыжий Грег вальсировал, щедрыми охапками, будто сеятель, разбрасывая лепестки роз: «Ради тебя, Тильди-тиль!». Вьюга из лепестков мешалась со снежной пургой, превращаясь в серый унылый туман, сквозь который проступало непривычно осунувшееся, даже старое лицо Амоса: «И ради вас, тоже, дорогая…» И снова появлялся дядя: «Всё ради тебя, девочка моя!», но теперь он не к Тильде обращался, а к кому-то, стоящему за её спиной. Только вот обернуться никак не получалось.
А потом Арьере открыла глаза и разом поняла: находится она в сарае или конюшне, что ли? Нет, пожалуй, на сарай это больше смахивало. Потолок, сбитый из не слишком старательно подогнанных досок, находился чересчур высоко, а ещё выше, через прорехи крыши виднелось небо. По-особенному кисло-горьковато пахло торфяной трухой и сеном, а лежала Тильда на охапке соломы, кажется, накрытой грубым шерстяным одеялом.
Медленно, пытаясь справиться с головокружением и волнами накатывающей тошнотой, Тиль села, поправила задравшуюся юбку, огляделась. Сарай и впрямь оказался немаленьким, сколоченным небрежно — через щелястые стены пробивались тонкие копья солнечного света — и практически пустым. Лишь в углу, довольно далеко от Тильды, неровной грудой темнел какой-то механизм, скрытый брезентовым чехлом. Рядом с кипой, на которой сидела Арьере, стоял кувшин с водой и ведро, накрытое деревянной крышкой — чистое, но в его предназначении сомневаться не приходилось.
А ещё Тиль обнаружила, что прикована к столбу, подпирающему стрехи потолка: не слишком толстая, но всё-таки тяжёлая цепь, пропущенная через ввинченное в брус кольцо, обхватывала талию доктора, а на пояснице запиралась на замок, продетый между звеньями.
Арьере, прекрасно осознавая бессмысленность своих действий, вслепую нащупала запор, попыталась его содрать, обломав до мяса два ногтя. Попробовала разорвать цепь, едва себя