Ради тебя

Тиль длинно выдохнула, сжав пальцы так, что атлас сумочки скрипнул противно, будто ногтём по стеклу провели.
— Послушайте, я действительно совсем не разбираюсь в банковском деле, — выговорила не без труда. — И буду очень благодарна, если вы объясните мне, что происходит.
— Как же? — всплеснул ладонями-оладушками нотариус. — Такая эксцентричная особа, самостоятельная женщина, собственное дело имеете, в королевской академии, слышал, выступали — и ничего не понимаете в деньгах?
— А разве юридическая этика позволяет разговаривать с клиентами в подобном тоне?
— Голубушка, вы ужаснётесь, узнав, что позволяет себе юридическая этика, — расплылся добрым старичком Сэмион. — Да только вот вы, уж простите, не клиент. Вы, госпожа Арьере, за собственный чай заплатить не в состоянии, не говоря уж о гонораре стряпчему.
— Мне всё ясно, — Тиль встала резко, едва кресло не перевернув. — Прошу простить за отнятое время. Прощайте.
— Сядьте, — приказал нотариус совсем другим — очень жёстким и, пожалуй, властным тоном. Да и лицо его изменилось, всякую мягкость потеряло, стало похоже на морду старого злобного бульдога. Честно говоря, «сладкая» ипостась Сэмиона Тиль нравилась больше. — Признаться, у меня эта история с самого начала симпатии не вызывала. И предложи мне что-то подобное сейчас… Впрочем, без той афёры такого «сейчас» у меня бы и не было. Сядьте, говорю вам. И попрошу обойтись без рыданий с обмороками.
— Я уже говорила, что с нервами у меня всё в порядке, — пробормотала Тильда, действительно на место садясь.
И очень стараясь не смотреть на юриста, нервно барабанящего пальцами по столешнице. Страшно ей стало почему-то. И предчувствие — непонятное, но оттого ещё более неприятное — холодной змеёй свернулось под рёбрами.
— Сначала с текущими проблемами разберёмся, — брюзгливо провозгласил Сэмион. — Во-первых, никакого «вашего» счёта нет и быть не может. — «Ничего вашего нет и быть не может!» — рявкнуло у Тиль в голове, и змея шевельнулась, подперев тугим кольцом мышц желудок. — Даже в наше сумасшедшее время ещё никто не сбрендил настолько, чтобы позволить женщине свободно распоряжаться деньгами. Попробую объяснить на пальцах, как говорится, чтобы поняли. Когда вы начали свою, прости Небо, практику, красавчик Амос открыл счёт, с которого вы расплачивались и куда вносили свои заработки. Но владелец — не госпожа, а господин Арьере! Захотел наказать жену — и, пожалуйста, всё заблокировано.
— Но деньги же мои!
— Голубушка, — тяжко вздохнул нотариус. — Имей вы собственность, приносящую доход, то могли бы обратиться к суду справедливости[1].
— Но у меня есть собственность! Дядино поместье, дом в столице… Вы же сами сказали, что я их получу в наследство!
— Не вы, а ваш супруг, наставительно поднял толстый пналец юрист. — Владей вы поместьем до кчончины дяди, тогда можно о чём-то гэоворить. А так, простите, всё переходит господину Арьере. Родись вы аристократкой, я бы посоветовал обратиться в суд пэров, но ваше происхождение такого не позволяет, а замужество никаких прав не даёт. Утешьтесь тем, что когда супруг отправится на Небо, его долги вам выплачивать не придётся. Впрочем, и он от ваших может отказаться. Правда, в этом случае поднимется такой скандал[2]…
— То есть вы хотите сказать, что я ничего не имею? — пробормотала Тиль, себя едва слыша, словно собственный голос доносился издалека.
— Увы и ах! «Жена не может продать, заложить, приобретать имущество, а также начать тяжбу без ведома мужа» — процитировал Сэмион не слишком понятно. — Странно, почему вас это удивляет. Но, наверное, старый Крайт просто чересчур избаловал воспитанницу, позволял всё, что в голову взбредёт. Держи он узду покрепче, воспитывай девицу, как и подобает, не возникло бы подобных иллюзий. Впрочем, тут имеется и ещё один момент.
— Я внимательно слушаю, — ответила Тильда и сама же удивилась, насколько равнодушно вопрос прозвучал.
— Дело в том, что вы родом из колоний, там совершенно другие законы. А ваш батюшка умер совсем не бедным человеком. Я бы сказал, о-очень не бедным. И состояние его с годами только увеличивается: отчисления по патентам, выплаты по акциям. Скажу по секрету, бумаги, которые ваш отец купил за медяки, сейчас стоят в полновесном золоте, а дальше только дорожать будут.
— Какая теперь разница?
— Теперь действительно никакой, — кивнул Сэмион. — А вот когда дядя вашим опекуном стал, разница была огромной. По закону колоний он мог распоряжаться наследством только до совершеннолетия воспитанницы. По нашим же… — юрист снова руками развёл. — Но в двадцать один год вы могли бы вернуться домой и оттуда потребовать