Ради тебя

по второй. А потом…
Потом на неё словно затмение нашло. Нет, Тильда прекрасно помнила, кто она и где находится. Даже что делает, понимала. Но такая эйфория накатила: до сладости на нёбе, до крови, которой в жилах вдруг тесно стало, до крика. Это и сравнить-то не с чем было. Впрочем, она и не сравнивала, а била и била, приноравливаясь, чтобы осколки рассыпались веером, чтоб они мельче были, а сухое «чпок!» разбившейся глины — звонче.
И вдруг узел под рёбрами, о существовании которого Тиль и не подозревала, начал слабеть, отпуская. И внутри так просторно стало, свободно, даже будто светлее.
Остановилась госпожа Арьере, когда руки отказались подниматься — повисли плетьми, кувалда выпала из разжавшихся пальцев, глухо ударив об землю. Дышала Тильда с трудом, как загнанная лошадь, воздух драл надсаженное горло. Блузка пластырем прилипла к взмыленной спине, пот и по лицу тёк. Волосы рассыпались по плечам — все шпильки куда-то подевались.
Никогда раньше Тиль не чувствовала себя лучше!
— А что хозяин по поводу этих горшков скажет? — по-разбойничьи прохрипела Арьере, пытаясь убрать негнущимися пальцами прилипшие к углу рта пряди.
— Я-то откуда знаю? — пожал плечами парень. — У него спрашивать надо.
— Что мне действительно сейчас надо, так это горячую ванну, — пробормотала Тиль, садясь прямо на глиняные черепки.
Просто силы у неё закончились, даже бёдра мелко подрагивали, будто после бега.

Одиннадцать лет назад
Тиль двумя пальцами отодвинула шторку, прикрывающую окно кареты. Увиденное ей категорически не понравилось. И дело было не в том, что стекло, как и у большинства наёмных экипажей, оказалось грязным, заляпанным и даже вроде мухами засиженным. Небо с ним, со стеклом. Вот то, что за ним было, настораживало, если не сказать пугало.
Этот район респектабельностью не отличался: напластования сажи, размытые дождём, щедро украшали фасады домов; штукатурка кое-где осыпалась, открывая потемневший от времени, растрескавшийся кирпич. Практически все окна наглухо закрыты жалюзи, а то и чугунными решётками. Перед входными дверьми не видно палисадников. Да что там палисадники! Тут даже кустов не росло! Вот тебе тротуар, который никакой не тротуар, а жидкая грязь, с перекинутыми через лужи досками, а вот сразу дверь — заходи, не стесняйся.
И, главное, не видно ни витрин, ни вывесок. Экипажей, кроме того, в котором они приехали, тоже нет. Да и вообще с людьми негусто, лишь к почтовой тумбе привалился бродяга: то ли пьяный до изумления, то ли больной, но выглядящий откровенно мерзко.
— Ты куда меня привёз? — буркнула Тиль, задёргивая штору, да ещё и пыльные складки расправляя, чтобы точно ничего не увидеть.
— Главное не куда, а зачем, — отозвался Карт. — Не пойдёшь?
— Не пойду! — решительно помотала головой Тильда.
И в сиденье вцепилась, будто её уже силком выволакивали.
— Ну и зря, — невозмутимо пожал плечами кузен.
— А вдруг меня кто-нибудь узнает?
— Твои знакомые тут не бывают. А если и бывают, то никогда в этом не признаются. Да и за этим капюшоном тебя самый глазастый не разглядит.
Крайт распахнул дверцу и, пренебрегая лестничкой, прыгнул прямо в грязь, ничуть не заботясь о начищенных до блеска сапогах. Сегодня он весь выглядел начищенным и очень-очень непривычным. Конечно, короткое пальто, узкие, «в облипочку» бриджи, а, главное, цилиндр с тростью шли ему невероятно. Но, с другой стороны, что Карту не шло? Вот только в форме или рубашке с курткой, которые он у дяди в поместье носил, кузен всё же выглядел привычнее и милее, что ли?
— Вылезай, не бойся, — позвал Крайт. — Хотя нет, подожди, а то перемажешься.
Кузен сунулся обратно в карету и… подхватил девушку на руки!
— Великое Небо! — ахнула Тиль, судорожно соображая, видны из-под задравшейся юбки панталоны или всё-таки не видны.
Ни до чего путного она додуматься не успела, всё кончилось до обидного быстро. Сердце только раз бухнуло, потом замерло испуганно, а хозяйка уже на каменном затёртом крылечке стояла.
— Что-то не так? — поинтересовался Карт, поправляя перчатку.
— Н-нет, — промямлила Тильда.
— Ну и хорошо.
Крайт отвернулся, коротко стукнул набалдашником трости в вызывающе-алую дверь — три раза. А потом ещё три, но быстрее, дробнее. Окошечко, врезанное в потрескавшееся дерево, даже не приоткрылось, но створка всё равно распахнулась. Горничная, появившаяся на пороге, вполне приличная, между прочим, в накрахмаленных, безукоризненно чистых переднике и наколке, присела в книксене.
— Вас ожидают, — сообщила едва