Ради тебя

газету. — Как вы позволили этой истории снова всплыть?
— А как я могла не позволить? Запереть всех журналистов в подвале, руки им переломать?
— Ну, знаете!..
— Дорогой, вы переживаете из-за пустяков, — Тиль перегнулась через подлокотник, нежно погладив сопящего разгневанным драконом мужа по плечу. — Поговорят и забудут, тем более что этой истории столько лет. Новых поводов для скандала я не давала, уверяю вас. С господином Крайтом едва парой слов перекинулась. Это всё, клянусь. А сейчас давайте ложиться. Время позднее и я действительно очень устала.
Арьере не ответил, зато нахмурился, отвернулся.
— Ну, как вам угодно, — вздохнула Тиль, вставая. — Спокойной ночи.
— Что же тогда всё-таки произошло? — спросил муж, когда супруга почти уже вышла из комнаты — она была уверена, что вообще не спросит, но, видимо, любопытство оказалось куда сильнее норм приличий.
— Я не знаю, — вполне искренне ответила Тильда. — Уже говорила вам и не раз: мы с ним больше не виделись, а на письма господин Крайт не отвечал.
— А сегодня вы не спросили?
— А сегодня о таком спрашивать уже поздно. Сладких снов.
Тиль вышла, аккуратно закрыв за собой дверь и, подобрав подол, почти побежала к спальне. Хотя, наверное, эта предосторожность была совсем уж лишней. Господин Арьере никогда не возмущался настолько, чтобы останавливать жену, когда ей приходила блажь удрать, или — не дай Небо! — гоняться за ней по коридорам.

Пятнадцать лет назад
Карету немилосердно трясло и раскачивало, а ещё сильно пахло навозом и пылью, казалось, даже старые сиденья с истёртой до льняной основы обивкой немилосердно воняют. Да ещё и за окошком ничего интересного: ровные, как стол, серо-зелёные поля тянулись до горизонта, до самого застиранного хмурого неба. Поначалу живые изгороди в белых звёздочках неведомых цветов, развлекали, но они тянулись так же уныло, как и поля и от одного вида кустов начало подташнивать. Да ещё голова разболелась. В последнее время мигрень вообще отпускала нечасто, а от конского дробного топота, от вони, от качки и, пожалуй, от неудобного, слишком короткого платьица с нелепым передничком, которым её милосердные сёстры одарили, мерещилось, что под черепом от виска к виску катается пушечное ядро.
Старик, сидящий напротив, ёрзал, посматривал на искоса, наверное, думал, что она не замечает: неудобно ему было и маятно.
— Так, значит, тебя Тильда зовут? — спросил, неловко откашлявшись. Это была третья попытка разговор завязать. От вопросов, удобно ли ей и не холодно ли, девочка кивком отделалась. — Странное какое имя. Это же вроде бы знак какой-то, да?
— Типографский, — неохотно ответила Тиль. — Такая волнистая чёрточка над некоторыми буквами.
— Вот и я говорю…
— А ещё математический, — закончила мстительно. — Обозначает отношение эквивалентностей в теории множеств.
Старик кашлянул испуганно, ещё поёрзал, но, к сожалению, не отстал.
— Ну, меня ты можешь называть просто дядя Берри, — сообщил таким тоном, словно подарок преподнёс.
— Вы брат моего отца?
— Нет. Собственно, дело в том, что я брат его матери. То есть, твоей бабушки, — смутился «дядя».
— Да-а? — протянула Тиль, по-прежнему в окно таращась. — Я её не помню, бабушка умерла, когда я совсем маленькой была.
— Я-то помоложе буду, — невесть зачем буркнул новоиспечённый родственник. — А на слова доктора ты наплюй.
— Которые?
— Что тебе, мол, нужно заставлять себя вспоминать. Раз не хочешь помнить, значит, и не надо.
А вот с этим Тиль была полностью согласна, вспоминать, а тем более помнить ей хотелось меньше всего на свете. Лучше уж так: последнее, что в голове осталось — это противная пенка на молоке, поданном перед сном горничной. А потом она уже в госпитале сестёр небесных очнулась.
Оказалось, что между пенкой и пробуждением прошло больше недели. А за это время корабль, на котором они плыли, самый лучший корабль — гордость национальных верфей, последнее слово технической мысли, самая прогрессивная из всех машин, до сих пор созданных человечеством — успел утонуть. Вместе со спиритами, экипажем, почти всеми пассажирами. А заодно, мамой, папой и вредной горничной Мардер, так и не запомнившей, что Тиль не любит молоко с пенками. Уцелело всего несколько десятков человек, а остальные ушли, совсем ушли, потому что, понятно, посреди ледяного моря не нашлось ни одного танатолога.
Ну и зачем вспоминать, как там было и что?
— Да, об этом говорить не стоит, — снова откашлялся «дядюшка». — Давай лучше о… Ну вот расскажи, чем твой отец занимался.