Ради тебя

хотя, конечно, её взгляд на то, что положено называть «честной жизнью» от мириного явно отличался. — А что ты бровками-то дёргаешь? — разозлилась хозяйка всё же что-то такое заметив. — Думаешь, из ума выжила иль вру? А вот и не так. Это знатные из себя невесть что корчат, гляньте на них: чистенькие да благородные, росою питаются, светом умываются, в горшках ночных не навоз, а розы оставляют. Только лжа это, лжа и ничё боле! Ковырнёшь такого — мать честная! И руки-то у него по плечи в кровище, и спёр не на медяк — на золотую гору, а уж врал-заврался, сам не упомнит, когда правду-то говорил. Я же заповеди Неба вовек не нарушила.
— Как на счёт «не прелюбодействуй»? — напомнила Тильда.
— Нету на мне блуда! — гордо заявила толстуха и, кажется, едва удержалась, чтобы язык не показать или «нос» не сделать. — Я Берри всегда верна была, с тех пор, как он моё девство взял, так в другую сторону и не смотрела даже. А то, что он к алтарю не отвёл, так мы самим Небом венчаны.
— Это как? — заинтересовался Доусен.
— Да так вот. Я себя для него блюла, дом вела, дочку родила и чем не жена? Значит, по воле Неба всё и свершилось. А ты морду свою не криви, — тётка махнула зачем-то вытянутой из-под фартука тряпкой на Тильду, — ещё поглядеть надобно, кто из нас чище получится. Наверняка ж в мамашку пошла, такая же гулящая, даром что мужняя жена!
— Моя мать… — возмутилась было Тиль, но развернуть мысль ей баба не дала.
— Шалава самая настоящая, — припечатала Мира. — Хотела услышать, так слушай, а сама-то рта не открывай! Всю жизню мне змея подколодная перелопатила, измучилась я за ней, как и не придумаешь. Дочка вон насквозь гнилой, да дурной уродилась.
— Я не желаю слушать, как вы оскорбляете!..
— А куды ж ты денешься? — осклабилась толстуха, продемонстрировав дыру на месте передних зубов. — Ежели так подумать, то ты мне мно-ого должна. Сядь, говорю! — Арьере и сама не поняла, почему села на старенький, даже с виду хлипкий табурет. — И ты, красавчик, садись, — приветливо предложила тётка Джерку.
— Спасибо, мэм, я постою, — очаровательно улыбнулся колонист, приподняв поля шляпы, и подпёр плечом косяк.
— Ну и как хотишь, — не стала спорить Мира, сама уселась, повозилась, складки юбок основательно расправила, деловито рот утёрла. — Слушайте же про жизнь мою, ну а судит пусть Небо. Спросите любого, а родители мои были людьми почтенными, про них никто слова худого не скажет. И меня воспитали в строгости. Да только вот беда, хорошенькой уродилась, страсть. Навроде тебя получилась, тожить маленькая да беленькая: глазищи — во! Косища — во! Задница — во! — судя по жестам Миры, вышеозвученные параметры больше подошли бы корове, а то и слону, чем «маленькой девушке». Впрочем, у слонов кос не бывает. — А в поясе-то во-от такусенькая, — баба свела ладони так, что между ними вряд ли тетрадь бы поместилась. — В общем, чтоб недолго, парни за мной будто кобели стоялые бегали. Но я ж гордая, хранила себя, особенного ждала.
Мира, заглянула в пустую кружку, на столе стоящую, и пригорюнилась, подпёрла кулаком дряблую щёку.
— Плеснуть? — спросил Доусен, демонстрируя невесть откуда взявшуюся тыквенную флягу.
— И плесни, — не стала ломаться тётка. Единым махом закинула в себя мутную жидкость, едко воняющую дёгтем, рыгнула солидно. — Теперь про Крайтов. Берри то у них, опосля того, как старик помер, за старшего стал. Только гордыни в нём — мне нечета. Никак невесту подыскать не мог, все ему неровней казались. Ещё надо помянуть, что сестрица у него имелась, но у той муж чегой-то раненько помер, вот она с сынком сюда и возвернулась. А сынок ейный, стал быть, Берри племянник, потом отсюдова подался, на учёбу отправился. Дальше уж в большом городе остался. Сколько лет прошло, не помню, но тоже, значит, вернулся, да не один, а с женою, смекаете?
— Смекаем, — согласился Доусен, пододвигая ногой свободный табурет. Уселся, широко расставив колени, снова разлил пойло — Мире почти наполовину кружки, а у своей едва донышко прикрыл. — Чего ж он в городе не остался?
— Да откуда ж мне знать? — мелко хихикнула тётка. — Но умный был — страсть! Подружка моя, Нитка, прачкой к Крайтам ходила. Вот она всё и рассказала, как было. Цельными днями над бумагами сидел и всё чиркал: чирк, да чирк! А чего малевал — не понять. Не картинки и не буквы — это точно. Во-от. А жёнушка то к нему то с одного бока подлезет, то с другого, мол: пойдём гулять, да покататься, да к соседям в гости. Тот ей ручку лишь клюнет и опять бумагу марать. Скучала поди, сердешная. Что ж с такой скуки случается, кажному известно.
— А то! — глумливо хохотнул Джерк, встряхивая фляжку, остатки выливая.
Тиль сцепила пальцы, сжала до боли, рассматривая щелястый, занозистый