Ради тебя

Кажется, он изобретательствовал, что ли?
— Мой отец был ведущим разработчиком операционных[6] спирит-систем для сверхмощных двигателей. С его патентами даже правительство работает.
— Ну надо же! — восхитился старик. — То есть это всякие там винты, котлы, да? — Тиль глянула на него, но ничего не сказала. Откуда бы «дядюшке» знать, что паровые котлы — это прошлый век? Наверное, о магнетизме, токах и эфире[7] он даже не слышал ничего. — Может, мне тоже попробовать? Я в детстве, знаешь ли, увлекался. Проволочки там, баночки…
— Я видела опыты с электричеством, — снизошла до деревенщины Тиль, — один учёный в Театре науки демонстрировал. Но лучше займитесь электромагнетизмом, это направление сейчас считается передовым. И корпорации охотно скупают патенты, даже если придуманное пока нельзя сделать.
— Да на что мне их медяки? — дробно рассмеялся старикан.
— Это вовсе не медяки! Мой отец богатый человек!
— Тебе-то откуда знать, — добродушным медведем улыбнулся дядя. — Конечно, ты девочка умная. Пожалуй, я таких головастых детей и не видел никогда. Но уж сколько там твой отец имел, даже девочкам с именем Тильда знать не положено.
— А вот я знаю, — буркнула и снова отвернулась к окну, с досады губу прикусив.
Доказать собственную осведомлённость хотелось до чесотки в ладонях, а то ведь так и будет думать, будто она пустоголовая врушка. Но не признаваться же, что все сведения получены не слишком честным путём. Нет, не запретным — никто ведь не запрещал ей сидеть на галерее, когда мама с папой в кабинете разговаривали! Так ведь никто и не разрешал.
— Я тебе не слишком нравлюсь, — вздохнул старик. — Но вроде бы других родственников нету. С нашей-то стороны точно нет, может, с материнской? Только и она сирота, так?
— Да, она говорила.
— Ну ничего, мы поищем. А, может, ещё и уживёмся. Дом мой тебе тоже, наверное, не слишком понравится: не очень-то он большой, да и старый. У вас, наверное, совсем другой был?
— Совсем, — пробормотала Тиль, отодвигая в сторону грязную тряпку, которая здесь занавеску заменяла.
Карета как раз свернула с рытвин и колдобин, колёса затарахтели по разбитой, но относительно ровной брусчатке, а поля спрятались за разросшимися, неухоженными деревьями. Девочка не сразу и поняла, что это парк, сначала подумала, будто они в лес въехали. Но в лесу же никто не ставит фонтанов, пусть и не работающих, с чашами, забитыми прошлогодними листьями.
А в конце этой то ли аллеи, то ли тропинки, виднелся дом. Невысокий, всего-то в два этажа, но какой-то очень длинный и словно больной лишаём: фасад в пятнах отвалившейся пластами штукатурки, ставни серые от старости, в черепице крыши темнели прорехи.
— Да не расстраивайся, — попытался подбодрить девочку, — сделаем ремонт, прислугу наймём. Знаешь, какая тут красота раньше была? Так мы ещё краше сделаем. И скучно тебе на первых порах не будет, у меня как раз племянник гостит и друг его.
— Вы же сказали, что других родственников у нас нет? — промямлила Тиль.
Фигуры, маячащие на подъездном крыльце, никаких тёплых чувств у неё не вызвали. Может потому, что на них, на фигурах этих, была настоящая форма, только, почему-то, светлая, голубая, кажется. А ничего хорошего от военных девочка не ждала, потому как папин старый друг даже нормально говорить не умел, лишь гавкал. Физиономия у него жуткая была — вот-вот ударит! — и маме он не нравится.
Правда, этот друг был единственным военным, которого Тиль лично знала. И носил он не голубое, а тёмно-зелёное.
— Так я про взрослых говорил, а это мальчишки. Один вроде как тоже воспитанник, сынишка брата моего младшенького. Надо сказать, что наш папаша отличался чадолюбием и от каждой жены имел по ребёночку, а к алтарю аж три раза ходил. Сейчас у паренька только мать осталась. Ну, да тебе такое знать рановато, — дядя кашлянул смущённо, крякнул, костяшками седые усы разгладил. — Ты давай вылезай. Видишь, ждут парнишки, приготовились
Тильде встречающие мальчишками не показались. Про таких мама говорила: «Молодые кавалеры» — и эдак заговорщицки дочери подмигивала. Один, тот, что повыше, смуглый, темноволосый и очень-очень серьёзный, словно наглухо застёгнутый, хотя ни у того, ни у другого ни одной расстёгнутой пуговички не имелось. Второй же, пониже, был полной противоположностью: курносый, рыжий, будто лохматый, хотя и причёсанный.
— А мы вас уже заждались! — крикнул вихрастый так, словно карета не рядом стояла, а только в ворота въезжала, и улыбнулся во весь рот, щербатый, между прочим. Точнее, он казался щербатым из-за того, что один зуб будто пытался спрятаться за другими. — Позвольте вашу руку, госпожа, помогу вам