Ради тебя

из Крайтов. Я просто обязан заставить его исполнить долг перед родом. Чего бы это ни стоило нам обоим. Верно, такое делать тяжело и противно, но детей иногда приходится и пороть.
— Топором, — буркнул Грег.
— Что?
— Говорю, топором пороть. Ну а Тиль-то за что наказывать?
— Сбрендил, щенок? — ощерился Берри. — Даже думать так не смей! Я делаю всё для её блага. Моя девочка не может до конца своих дней дожидаться, когда Карт опомнится. Она достойна самого лучшего и это лучшее получит! Даже если сама пока не понимает, что для неё благо, а что нет.
— Думать, будто тебя бросил жених — это, по-вашему, благо? — тяжко поразился Сартос.
— Да! К сожалению, да! Поверь, я знаю женщин куда лучше, чем вы. Заставить их забыть о своих фантазиях про любовь и прочие бредни способно лишь одно: ненависть. Вот она все фанаберии выжигает мигом. Я не желаю, чтобы Тильда мучилась, да страдала. А для оскорблённой гордости существуют весьма эффективные примочки.
— И что же это? — довольно равнодушно поинтересовался Грег, устав вдруг так, словно…
Да никогда он так не уставал. Чтоб вот вообще сил не осталось, ни капли. Даже, что встать придётся, думать не хотелось. Да ещё отупляющее равнодушие накатило.
— А вот это не твоего ума дело, — ворчливо отозвался старик.
— Да это всё не моё дело, — усмехнулся Сартос. — В этом-то и странность. Зачем мне рассказывать?
— Чтоб ты помнил, о своём месте.
— Или потому, что вы просто спятивший от злобы старый урод? Хотя, нет, паук, скорее. Впрочем, одно другому не мешает. А ведь так хочется, чтобы кто-то оценил всю гениальность ваших… делишек, да?
Берри молчал, таращась белёсыми в красных прожилках глазами на Грега. И Сартос молчал — говорить больше не о чем было, да и желание начисто пропало.
— А знаешь, что во всём этом самое забавное? — первым всё же старик заговорил. — Ты станешь держать язык за зубами и слушать меня внимательнее, чем собственную мамочку.
— Буду, — отупело кивнул Грег и невесть зачем повторил: — Конечно, буду.
[1] Хук — термин традиционного бокса, удар.
[2] Губа (здесь) — гауптвахта. Помещения для содержания арестованных военнослужащих.

Мерно покачивающаяся луна висела за окном ёлочным шаром — подглядывала, наверное. Жидкий свет пролился на одеяло молочной лужей, а поверх неё лёг крест тени от оконной рамы. И было в этом кресте что-то откровенно жуткое, будто на самой Арьере его поставили.
Тиль приподнялась на локтях, хотела откинуть покрывало, задёрнуть шторы. Что-то чёрное, большое, от неожиданности показавшееся вовсе громадным, шевельнулось рядом с постелью.
— Спи, — негромко посоветовал Карт, — поздно уже.
Тильда кивнула, послушно легла, разглядывая кроватный полог. Тело казалось лёгким, почти невесомым и вроде бы звенело тихонько, только вот веки давили — не со сна, глаза будто опухли, а губы запеклись. Арьере и чувствовала себя, как после лихорадки, словно жар только что спал, отступил. Тогда бывает вот так же легко, хоть и не слишком комфортно.
Одно не понятно: как она в собственной спальне очутилась, да ещё ночью? Впрочем, этот вопрос в немедленном ответе точно не нуждался.
— Ты на меня выпала, — сообщил Крайт.
Наверное, опять мысли подслушал.
— Откуда выпала? — без особого интереса спросила Тильда.
Всё, что случилось — сегодня, десять лет назад и ещё раньше — сейчас казалось совсем неважным и очень-очень далёким. Хотя это на самом деле было далеко от «теперь».
— Из самолёта, — ухмыльнулся Карт.
Кузен опять шевельнулся, кажется, спиной о кровать опёрся, а, может, и голову на одеяло положил — Тиль не видела, а поворачиваться не хотелось. Она подвинула руку, нашарила ладонью жёсткую и гладкую, как собачья шерсть, шевелюру Крайта, пропустила пряди над его лбом через пальцы и замерла, вслушиваясь в щекотку чужих волос на коже, в дыхание мужчины, в ночной дом, луну.
— Тебе же неудобно так сидеть, — сказала, когда, кажется, прошла вечность.
А, может, всего минут пять.
— Удобно, — не согласился Крайт.
И снова тишина, шорохи, поскрипывания и шепотки, которые были частью этой тишины и не имели никакого отношения к людям.
— Карт, — позвала Тиль, — а кто я? — «Для тебя» договаривать не стала, слишком банально и пошло бы получилось, а сейчас и совсем лживо.
— В двух словах не скажешь, — тихонько хмыкнул Крайт. — Честно, я пробовал. Ну, знаешь, готовился.
— А в трёх?
— И в трёх не скажешь. Трёх тоже слишком мало.
— Тогда просто расскажи.
— Рассказать? — усмешки