Ради тебя

врач поверх очков глянул на Арьере укоризненными, красноватыми кроличьими глазками. — Ну что вы, право слово, приходить на помощь пациентам сразу же — сразу же, вы слышите? И днём, и ночью, и в вёдро, и в зной — это моя прямая обязанность. А порой промедление равно смерти, об этом тоже стоит помнить.
— Видите ли, я не знала, когда он вернулся, и была уже у себя, — заторопилась Тильда, оправдываясь. — Наш дворецкий заподозрил неладное, но кузен отказался от помощи. А ночью ему стало совсем плохо, но Джермин побоялся мне сказать… Я тот час послала, как узнала.
— Ну, не волнуйтесь, не волнуйтесь, а то и с вами нехорошее приключится, — доктор успокаивающе похлопал Тиль по локтю. Подвёл к креслу, усадил почти силком. Сам рядом присел, наклонив голову к плечу, прислушался к пульсу, но часов при этом почему-то не достал. — Вам сколько лет, милая моя? Не рожали?
— Нет, — оторопела Арьере.
— Девица? — деловито поинтересовался доктор.
— Нет. Какое это имеет отношение к Карту? — спросила Тильда, начиная подозревать самое нехорошее.
— Абсолютно никакого, — ласково признался врач, наконец, отпустив руку Тиль. Суртюр снял очки, протёр полой сюртука, сунул обе дужки в рот. — Дело в вас, милая моя. Видите ли, я убеждён, что женщины, отказывающиеся от счастья материнства, сознательно обрекают себя на раннее увядание. Ваша нервозность и несколько истеричные реакции свидетельствуют о…
— Доктор, давайте обо мне потом, — взмолилась Арьере. — Что с кузеном?
— Вашим кузеном? — врач недоумённо похлопал морщинистыми, лишёнными ресниц веками. — Ах, да-да, господин Крайт. Боюсь, милая моя, порадовать вас нечем. Подозреваю, что это инфлюэнца[1]. Видите ли, в Арьергерде уже имеется несколько заболевших. Правда, данное явление может носить случайный характер, такое бывает. Вот вам, к примеру, три года тому назад…
— Инфлюэнца, — повторила Тиль, откидываясь на спинку кресла, и даже глаза прикрыла от облегчения, — выходит, зря перепугалась.
— Ну что вы, — укорил доктор, кажется, несколько обиженный за невнимание. — Благодарить Небо в нашем случае рано, слишком рано. Боюсь, положение господина Крайта совсем незавидно.
— Я понимаю, что это не слишком приятно, да и опасно. Но он ещё молодой сильный мужчина. Что ему простуда?
— Ох уж мне эти восторженные барышни! — мелко, будто сухой горох сыпя, рассмеялся Суртюр, не вынимая дужек из рта, но поглядывая лукаво. — Милая моя, если б бравая выправка свидетельствовала о здоровье, то я работы лишился. У вашего кузена очень нехорошие хрипы, очень. Честно говоря, я никак не ожидал увидеть столь, кажется, благополучного человека в таком плачевном состоянии. Верно, мне приходилось наблюдать и барышень из вполне достойных семей. Но то юные дамы, изнуряющие себя совсем неуместными…
— О чём вы говорите? — перебила мерное журчание Тильда. — При чём тут барышни?
— Да совершенно ни при чём, совершеннейше, — отпрянул доктор, с перепугу попытавшись очки на нос вверх ногами нацепить. — Видите ли, такими недугами обычно страдают люди неблагополучные. Знаете, непосильный труд, нерегулярное питание, отсутствие медицинской помощи, холод, опять же — всё это располагает. Здесь же мы имеем видного военного, не матроса какого-нибудь, не солдата.
— Вы же сами сказали, что он всего лишь простыл!
— Да, несомненно, — Суртюр одёрнул сюртук, видимо, пытаясь придать себе солидности. — Это сейчас. Но на фоне чахотки[2]…
— Какой чахотки? Он же не кашлял!
— Милая моя, — снисходительно улыбнулся врач. — Это абсолютно дилетантский подход. Отсутствие перхания и болей ещё ни о чём не говорит, совершенно. Лучше припомните, ваш кузен когда-нибудь всерьёз простужался? Может, в связи с ним вы слышали такие слова, как «воспаление лёгких», «пневмония»?
— Д-да, он долго болел, — выдавила Тиль.
«Там тоже холода хватало. И воды. Но больше камней и лишайника…»
«…всё просто: дневной вылет — спать, ночной вылет — спать, в дождь, в туман»
«…в очередной раз приземлился неудачно»
В очередной? В очередной раз неудачно?
— … таким вот образом, — подвёл итог врач.
— Простите, что вы сказали? — Арьере потёрла лоб, пытаясь сосредоточиться, прояснить мысли, которые будто туманом заволокло.
— Вы меня совсем не слушаете, — укорил Суртюр.
— Я, кажется, вообще мало кого слушаю. — Тиль выпрямилась в кресле, сложила руки на коленях. — Так что вы предлагаете?
— О том и речь, о том и речь, — доктор резко сорвал очки, принялся стёкла сюртуком полировать. — Вам, милая моя, я настоятельно рекомендую покинуть дом. Незачем нежной барышне созерцать страдания недужного,