Рагу из любимого дядюшки

отвела глаз, а выдержала до конца. Он отвернулся и пробормотал, что у Маргариты, оказывается, аллергия на котов. Я ответила, что кот будет жить здесь, а на его Маргариту мне плевать. Таким образом, последнее слово в первый раз за этот год осталось за мной.
Перед сном я достала фотографию, найденную в доме у бабушки Софьи, и внимательно ее рассмотрела. Что это им вздумалось утверждать, что я похожа на мою прабабку? Я тщательно изучила себя в мамином настольном зеркале. Результат, прямо скажем, впечатлял мало. Худое, бледное лицо, абсолютно никакой косметики… Ну, это-то дело поправимое… Пожалуй, единственная фамильная черта — это светлые волосы и темные глаза. Правда, у прабабки глаза были яркие до самой смерти, а у меня уже сейчас нет в них никакого огня. И волосы тусклые, а когда-то были пышные и блестящие. И вся я какая-то поникшая и завядшая. Не случайно меня не хотят брать на работу в приличную фирму. Не случайно я ни с кем не могу сойтись по-дружески. Не случайно на меня не взглянет ни один самый завалящий парень. Все эти мысли приходили в голову, пока я разглядывала старую, пожелтевшую фотографию.
В течение последнего года я ничего не воспринимала, все события обходили меня стороной, как толпа в метро в часы пик обтекает одноногого парня в инвалидном кресле — кто-то равнодушно, кто-то недоверчиво, кто-то со злобой — нашел, мол, место, расселся на дороге. В отличие от инвалида я не стремилась привлечь внимание к своей особе, мне не нужна была хорошо оплачиваемая работа, не нужны друзья, не нужна любовь… Все желания уснули после ужасной маминой смерти.
И в этот вечер до меня наконец дошло, что так продолжаться больше не может, что главное — это измениться самой, а тогда и жизнь переменится.
С такими мыслями я легла спать, согнав Багратиона с дивана и устроив его на кресле.
Я очнулась от воспоминаний, как будто выплыла на поверхность. Сигарета давно догорела, я выбросила окурок в снег и ощутила, что страшно замерзла. По часам выходило, что я сижу на морозе минут сорок. Руки и ноги задеревенели, пора было подниматься, ловить кота и принимать решение, что делать дальше.
Я попрыгала на месте, потопала ногами и заглянула в подвальное окошко, позвав Багратиона. Он выскочил тотчас же, как видно, уже нагулялся и боялся меня пропустить. С котом-то все было тип-топ, он послушно нырнул в сумку, а вот куда теперь податься, я не имела ни малейшего понятия. Возвращаться домой было опасно. Я представила себя на месте Маргариты. Надо полагать, я здорово ее отметелила. Сама я этого не помню, потому что перед глазами стояла белая пелена ярости. Нужно надеяться на лучшее, то есть на то, что я не нанесла ей никаких серьезных увечий, в самом деле, что я, Шварценеггер, что ли, чтобы людей голыми руками калечить?
Не подумайте, что мне стало жалко Маргариту, нет, за то, что эта стерва хотела сделать, я и сейчас придушила бы ее собственными руками, но тогда пришлось бы иметь дело с милицией, а это мне совершенно ни к чему. Боюсь, что теперь Марго от меня не отстанет. Возьмет в поликлинике справку о. побоях, призовет в свидетели соседей… Но, так или иначе, нам с ней вместе в одной квартире больше не жить, я за себя не ручаюсь. Опять же, у них трения с Багратионом.
Однако не сидеть же в этом заплеванном дворе вечность. Я подхватила свои торбы, и ноги сами вынесли меня на проспект. Там было не очень скользко и не так холодно. Мы шли не быстро, потому что Багратион был достаточно тяжел, да еще и сумка с вещами оттягивала руку.
Внезапно дорогу нам перегородила выезжающая из проема между домами огромная фура. Не то у водителя заглох мотор, не то он выскочил на минуту за сигаретами, но фура застряла на дороге, перегородив пешеходное движение. Прохожие обходили ее спереди, меня же какой-то бес толкнул обойти фуру сзади. Обогнув продуктовый ларек, я нос к носу столкнулась с какой-то девицей, которая летела, не разбирая дороги. Мы с ней хором поскользнулись на замерзшей луже, и, поскольку у меня обе руки были заняты сумками, я упала, двинув при этом девицу сумкой под коленки. Она свалилась рядом со мной с негодующим воплем:
— Ты что, рехнулась, чего за людей хватаешься, пьянь хроническая?
— Сама такая! — немедленно отреагировала я. Девица открыла было рот, чтобы обложить меня по всем правилам, но вдруг глаза ее округлились, и она недоверчиво спросила:
— Сонька? — и откинула капюшон коротенькой норковой шубки.
Голос ее был мне удивительно знаком, я вгляделась и не поверила своим глазам:
— Ленка, Ленка Коломийцева…
— Сонька Золотая Ручка! — в полном восторге заорала она. — Ну надо же, какая встреча!
Мы валялись на подтаявшем снегу и хохотали, а продавщица из ларька смотрела на нас в полном обалдении. Наконец Ленка оглянулась по