Распутник

рукой сделала подтверждающий жест.
— Наполеон!
Она изобразила стрельбу из ружья, и внимание Майкла приковалось к тому месту, где плечо переходит в шею, — к нежной ямке, которую он жаждал поцеловать… к местечку, которое он целовал бы в другое время в другом месте, будь он другим человеком.
Человеком, которого она могла бы любить.
Если бы их брак был построен не на мести, а на чем-то другом.
Майкл не хотел, чтобы Пиппа победила. Он хотел победить сам. Произвести впечатление на Пенелопу.
— Одиссей, — сказал он.
Пенелопа заулыбалась широко и радостно, захлопала в ладоши и ликующе подпрыгнула пару раз, затем снова изобразила стрельбу из ружья и начала маршировать по маленькой сцене. Затем резко повернулась и показала прямо на Майкла. Внимание всех присутствующих обратилось на него. Он напрягся и ощутил себя настоящим героем, догадавшись:
— Троянская война!
— Да! — радостно выдохнула Пенелопа. — Отлично, Майкл!
Он не удержался от бахвальства:
— И правда здорово, да?
Пенелопа улыбнулась, но что-то в ее взгляде не понравилось Майклу — что-то, похожее на грусть. И виноват в этом только он. До него она была намного счастливее. До него она улыбалась и смеялась, и играла со своими сестрами в разные игры, не вспоминая о своей невезучей судьбе.
Пенелопа подошла к кушетке, и он встал ей навстречу.
— Я бы никогда не оставил мою Пенелопу на годы. Испугался бы, что кто-нибудь ее у меня отнимет.
Теща на другом конце комнаты громко вздохнула, а новоиспеченные сестры расхохотались. Майкл поднес руку Пенелопы к губам и легонько поцеловал.
Оливия тем временем объявила:
— Лорд Борн, ваша очередь!
Он не отводил взгляда от Пенелопы.
— Боюсь, становится поздно. Пожалуй, я отвезу жену домой.
Леди Нидэм вскочила на ноги. С ее колен, тявкнув, свалилась маленькая собачка.
— О, побудьте еще немножко! Мы все так рады вашему визиту!
Майкл взглянул на Пенелопу, желая только одного — утащить ее обратно в свою преисподнюю, но оставляя право решать за ней. Она повернулась к матери:
— Лорд Борн прав. — Его охватило ликование. — День был долгим. Я хочу домой.
С ним.
Ликование захлестнуло его, и он с трудом подавил порыв перекинуть ее через плечо и унести из комнаты. Сегодня ночью она позволит прикоснуться к себе. Добиваться себя.
В этом он был уверен.
Завтрашний день остается под вопросом, но сегодня… сегодня ночью она будет его.
Даже если он этого не заслуживает.

«Дорогой М.!

Сегодня Виктория и Валери вышли замуж за весьма посредственных мужей. Двойная свадьба. У меня нет никаких сомнений — их возможности были ограничены из-за моего скандала, и я с трудом могу проглотить гнев и несправедливость всего этого.

Кажется таким нечестным, что одни из нас получают жизнь, наполненную счастьем, любовью и чувством товарищества, и всем тем, о чем нам даже мечтать не велят, потому что это встречается слишком редко, и это вовсе не то, чего следует ожидать от доброго английского брака.

Я знаю, что зависть — это грех и страстные желания тоже. Но не могу перестать хотеть того, что есть у других. И для себя, и для моих сестер.

Без подписи.

Долби-Хаус, июнь 1825 года».

Письмо не отослано.

Она начинает влюбляться в собственного мужа.
Пугающее осознание пришло, когда он помог ей забраться в карету, сел рядом и дважды стукнул по крыше, давая сигнал кучеру.
Она влюблялась в ту его часть, что каталась на коньках, играла в шарады, дразнила ее игрой слов и улыбалась так, будто она единственная женщина на земле. Она влюблялась в доброту, прятавшуюся под грубоватой внешностью.
А какая-то ее часть, скрытая и незаметная, начинала любить и все остальное в нем. Она не знала, как умудрилась полюбить его целиком. Его слишком много. Пенелопа вздрогнула.
— Замерзла? — спросил он, уже укутывая ее одеялом.
— Да, — соврала она, прижимая