Рассказы о привидениях

мне, пожалуйста, на один вопрос. Когда Роберт Элвелл пытался застрелиться?
— Когда… когда? — заикаясь, пробормотал Парвис.
— Да. Попытайтесь, пожалуйста, вспомнить.
Она видела, что он боится ее.
— У меня есть причина, — настаивала она.
— Да, да. Только я не помню. Наверное, месяца два назад.
— Мне нужна точная дата, — повторила она.
Парвис взял в руки газету.
— Можно посмотреть здесь. Вот. В прошлом октябре…
— Двадцатого, верно? — перебила она.
— Да, двадцатого, — подтвердил он, пристально глядя на нее. — Значит, вы все-таки знали?
— Теперь знаю, — она смотрела мимо него. — Двадцатого числа в воскресенье — в тот день он пришел в первый раз.
— Пришел сюда? — прошептал Парвис.
— Да.
— Значит, вы видели его дважды?
— Да, дважды, — едва слышно выдохнула она. — В первый раз он пришел двадцатого октября. Я запомнила этот день, потому что тогда мы впервые поднялись на Мелдон-Стип.
Ей стало смешно при мысли, что, если бы не их восхождение, она бы не запомнила эту дату.
Парвис изучающе смотрел на нее, словно пытаясь перехватить ее взгляд.
— Мы увидели его с крыши, — продолжала она. — Он шел по липовой аллее по направлению к дому. Одет он был так же, как на этой фотографии. Муж первым увидел его. Он испугался и побежал вниз; но там никого не оказалось. Он исчез.
— Элвелл исчез? — испуганно переспросил Парвис.
— Да. — Их взволнованные голоса словно прощупывали друг друга. — Я не могла понять, в чем дело. Теперь понимаю. Он пытался прийти тогда; но тогда он еще не был до конца мертв, поэтому не мог до нас добраться. Ему пришлось ждать смерти два месяца; и тогда он вернулся — и Нед ушел вместе с ним.
Она кивнула Парвису с торжествующим видом ребенка, которому удалось решить трудную задачу. Но вдруг в отчаянии вскинула руки, прижимая их к вискам.
— О, Господи! Я же сама отправила его к Неду — показала ему дорогу! Я сама послала его в эту комнату! — закричала она.
Она почувствовала, как на нее надвинулись стены книг, словно падающие внутрь руины; издалека, сквозь руины, до нее доносился крик Парвиса, который пытался к ней пробиться. Но она не чувствовала его прикосновений, не понимала его слов. Среди шума и хаоса она воспринимала лишь один отчетливый звук — голос Алиды Стэйр, говоривший на лужайке в Пэнгборне:
— Вы поймете только потом. По прошествии долгого, долгого времени.

Солнце медленно карабкалось по белым холмам, совершая мистический ритуал рассвета, и наконец осветило ослепительный заснеженный мир. Ночью стоял сильный мороз, и перепрыгивающие с места на место птицы не оставляли следов на серебристых дорожках. Видневшиеся вдалеке изгороди нарушали монотонную белизну, которая опустилась на многоцветную землю. Небо переливалось от оранжевого до темно-синего, от темно-синего до голубого, настолько светлого, что казалось, будто над головой вместо безграничного пространства натянута тонкая прозрачная пленка. По полям гулял холодный, молчаливый ветер, сдувая снежную пыль с деревьев, но едва касаясь островерхих изгородей. Как только солнце добралось до линии горизонта, оно быстрее покатилось вверх, а поднявшись в небо, протянуло горячие лучи к земле, которые смешались с пронизывающим ветром.
По-видимому, именно это странное чередование тепла и холода и потревожило сон бродяги, который сначала никак не мог выбраться из-под снежного покрывала — как человек, запутавшийся в простынях — а потом сел с широко раскрытыми, недоуменными глазами.
— Господи! Мне показалось, будто я в постели, — сказал он себе, оглядывая пустынный пейзаж.
Он потянулся и осторожно встал, стряхивая с себя снег. В эту минуту на него налетел ледяной ветер, и он понял, что спал в теплой постели.
„Ну ладно, чувствую я себя хорошо, — думал он. — Наверное, мне повезло, что я вообще проснулся. Или не повезло — просыпаться-то особенно незачем“.
Он поднял голову и увидел холмы, сверкающие на голубом фоне, словно Альпы на открытке.
„Судя по всему, мне предстоит пройти еще километров шестьдесят или около того, — мрачно рассуждал он. — Бог знает, чем я занимался вчера. Шел, пока не свалился от усталости, и теперь я в двадцати километрах от Брайтона. Черт побери этот снег, черт побери Брайтон, черт побери все на свете!“
Солнце карабкалось все выше и выше, и он, повернувшись спиной к холмам, зашагал по дороге.
„Я рад или огорчен, что овладел мной всего лишь сон, рад или огорчен, рад или огорчен?“ — его мысли ритмично выстраивались