Рассветная бухта

проблема, значит, и у другого — тоже.
— Это было бы восхитительно, вот только у меня никаких проблем нет. По крайней мере, не было — до тех пор пока ты, умник, не решил поиграть с вещдоками. И моя мать тут ни при чем. Ты это понял? Дошло это до тебя?
Его плечи как-то странно изогнулись.
— Я просто хочу сказать… Я подумал, может… Я понимаю, почему тебе не хочется, чтобы Дженни довершила начатое.
— Мне не хочется, чтобы люди убивали — ни себя, ни кого-то еще. Именно этим я тут и занимаюсь — и никакого глубокого психологизма тут не требуется. Если кому и нужен хороший психотерапевт, так это тебе — чтобы ты не спорил о том, стоит ли столкнуть Дженни Спейн с крыши небоскреба.
— Да ладно, что за ерунда. Никто не говорит, что мы должны ее столкнуть. Но… пусть природа возьмет свое.
В некотором смысле я почувствовал облегчение — пусть горькое и слабое, но все же облегчение. Ричи никогда не стал бы детективом. Даже если бы и не это дело, даже если я не был бы таким тупым, слабым и жалким, даже если бы я видел не только то, что хочу увидеть, все равно — рано или поздно все вышло бы точно так же.
— Я тебе не какой-то там Дэвид Аттенборо. Я не сижу на трибуне и не смотрю на то, как природа берет свое. Если когда-нибудь я поймаю себя на такой мысли, то сам спрыгну с небоскреба. — В моем голосе зазвучала нота отвращения. Ричи содрогнулся, но я почувствовал лишь холодную радость. — Убийство — это часть природы. Неужели не замечал? Люди калечат друг друга, насилуют, убивают — делают все то же, что и животные. Это все часть природы. Она мой главный враг, дьявол, с которым я борюсь. Если у тебя все по-другому, ты выбрал не ту работу.
Ричи не ответил; опустив голову, он водил ногтем по столу, выписывая невидимые геометрические узоры, — я вспомнил, что он так же рисовал их на окне наблюдательной комнаты, и мне показалось, что это было сто лет назад.
— Так что ты будешь делать? — наконец спросил он. — Просто сдашь вещдок, словно ничего не произошло?
«Ты», не «мы».
— Даже если бы это было в моем стиле, такой возможности у меня нет. Дина меня не застала.
Ричи тупо уставился на меня.
— Твою мать, — выдохнул он, словно кто-то ударил его в живот.
— Угу, твою мать. Поверь мне, Куигли такого случая не упустит. Что я тебе говорил всего пару дней назад? Куигли с удовольствием бросит нас под танк. Не помогай ему в этом.
Он побелел еще сильнее. Во мне проснулся садист — у меня не осталось сил держать его под замком в одном из темных чуланов, — и вид побелевшего Ричи доставлял ему огромное удовольствие.
— Что мы будем делать? — спросил он дрогнувшим голосом.
Он протянул ко мне руки, словно я герой в сверкающих доспехах.
— Мы — ничего. Ты идешь домой.
Ричи неуверенно взглянул на меня, пытаясь понять смысл моих слов. В комнате было холодно, и он — в одной рубашке — замерз и теперь дрожал, сам того не замечая.
— Собери вещи и иди домой, — сказал я. — Сиди там, пока я тебя не вызову. Можешь в это время подумать о том, как будешь оправдываться перед главным инспектором, однако вряд ли это что-то изменит.
— А ты что будешь делать?
Я встал, опираясь о стол словно старик.
— Это не твоя проблема.
— А что будет со мной? — спросил Ричи после паузы.
К его чести, он заговорил об этом только сейчас.
— Снова наденешь форму. И больше ее не снимешь.
Я по-прежнему смотрел на свои ладони, лежащие на столе, однако краем глаза видел, как он бессмысленно кивает, пытаясь переварить услышанное.
— Ты был прав, — сказал я. — Мы хорошо сработались. Мы бы стали отличными напарниками.
— Да, это точно. — В голосе Ричи зазвучала такая печаль, что я едва не вздрогнул.
Он подобрал стопку отчетов и встал, но с места не сдвинулся. Я не поднимал глаз. Минуту спустя Ричи сказал:
— Я хочу извиниться. Знаю, на данном этапе это ни хрена не поможет, но все равно — мне очень, очень жаль, что все так вышло.
— Иди домой.
Я все так же смотрел на свои руки, пока они не расплылись, не превратились в странных белых существ, в бесформенных червей, готовых к нападению. Наконец я услышал, как закрылась дверь. Свет бил в меня со всех сторон, рикошетил от пластикового окошка в пакете для вещдоков и колол глаза. Никогда я еще не был в комнате, которая казалась столь дико яркой и такой пустой.

Их было так много — комнаты в обветшалых сельских участках, где пахнет плесенью и немытыми ногами; гостиные, набитые мебелью в цветочек и открытками с изображениями святых — этими сияющими медалями респектабельности; кухни в многоэтажках, где хнычут младенцы, посасывая кока-колу из бутылочки, и где столы завалены окурками